Маджара - Дмитрий Кунгурцев

дуешься, не умеешь ты людей ценить, ведь тебе же платье новое купили, а ты ходишь как обдергайка, вроде надеть нечего. Вот куда то платье девала? Чтоб носила. А то от людей стыдно – все в одном ходишь. Как скажут, бедно ты держишь ее, Катя, вот что значит не дочь-то! А зачем это мне. Тебе купили платье – носи. И джинсы еще купим». Путано как-то стала изъясняться тетка.

Котофей с Петровичем невзлюбили Дядь-Витю. Привыкли, что они тоже члены семьи. А Дядь-Вить сказал, что разбаловали животных, места своего не знают. Он их живо-два порядку научит. Кота с петухом он не то что за равных себе, а и за меньших братьев не считал. Бегают возле его ног какие-то: ну ладно, бегайте, только под ноги не попадайтесь – чтоб от греха подальше.

Котофей, тот и прежде был мужененавистником: мужчин-то в доме отродясь не водилось, и он к шуму, ими производимому, был очень неравнодушен. Как заслышит зычные мужские голоса да топот мужских ног, сейчас под кровать забьется или под стол и выглядывает оттуда. Но мужчины в доме появлялись редко, и потому кошачья реакция была только поводом для смеха. Очень уж не похож становился кот на себя обычного. А дело вот в чем оказалось: на мужчин у него было что-то вроде аллергии.

Услышит: Дядь-Вить на крыльце сапоги обколачивает друг об дружку, грязь оббивает – скорей под стол лезть, и облизывается там, вроде натыкали его мордой в какой-нибудь его грех. Потом понемногу привык. Но старался обходить Дядь-Витю стороной, особенно когда тот учить его взялся: своровал сосиску – отведал дядиного сапога, на диван залез – то же самое, на стол заскочил – за ушко и на солнышко. Если Ларисы нет – хоть вовсе домой не заходи. Мстительный и памятливый на обиды кот не мстил Дяде, видно, рассудил, что силенок его малых на это не хватит, а себе же выйдет дороже, еще и на улицу выкинут, а Кошкин дом сгорел, куда подашься? – махнул на все лапой.

Зато Петрович дрался как лев. Оставил кто-то калитку открытой – петух нырк во двор, важно к крыльцу подошел – идет, лапы высоко вскидывает, как солдат на параде: кококая, по ступенькам взобрался, скок-поскок – и наверх, за ним его куриное семейство следует, кудахчет-переговаривается на ходу: «Никто не видит? Нет, никто не видит. Вот и хорошо, ко-ко-ко». Дядь-Вить в это время на веранде чай пил. Только петух в дверь сунулся, поднялся он: «Эт-та куда еще?» – и получил Петрович такого пинка, какого в жизни не получал, переметнулся через собственную голову с царской, о семи зубцах, короной – и на бок надутый у крыльца упал, лапы протянул. Курочки переполошились, закудахтали на всю округу. Петрович на ноги встал: скорей в калитку. От стыда подальше, но заметку в памяти сделал. С тех пор перекрестился честной люд, избавившись от напасти: никого теперь Петрович не трогал, ни на кого внимания не обращал – идите куда хотите, целый день Дядь-Витю караулил. Увидит с бугра: выходит ворог из калитки, крылья раскинет – бегом вниз, налетит, как ястреб, и давай клевать. Дядь-Витя вооружился: хворостину выломал из молодой фундучной поросли. Гибкая получилась хворостина, длинная. Петрович его клевать – Дядь-Витя хворостиной бить. Петух, кококая, подпрыгивает высокуще, лапы растопырит – налетит, и лапами когтистыми орудует, и клювом, и крыльями – Дядь-Вить, матерясь, хворостиной его, хворостиной! Петрович громко вскрикивает от боли, но не сдается. Потом Дядь-Вить лопату взял… Петровича, всего в крови, Лариса спасла.

Отлежался петух, выздоровел – поумнее стал, изредка теперь нападал, в основном силы копил да кококал встревоженно, завидев Дядь-Витю, оповещал округу – ворог идет, злой ворог, берегись!

Глава VI

Гнев главного бухгалтера

И кто только придумал эту работу И что она за такая разнесчастная Лариса – вечно у ней все не так. Два года работает в бухгалтерии и никак не может привыкнуть. На работу идет точно в тюрьму. Отсидела свой срок: с восьми до пяти – и на свободе. Хотя комната их совсем на тюрьму не похожа: всюду цветы, на стенах плакаты, в окно – окно, конечно, без решеток, во всю стену – смотрит одним синим глазком море. Ларисин стол как раз напротив окна. За окном – солнце, жара. А у них в комнате – кондиционер. Мимо окна отдыхающие ходят, черные как арапы, а у них в бухгалтерии никто еще не загорел, на море кто по разу был, а кто и вовсе не был.

Сиди за столом, согнув спину перед компьютером, а лето проходит. И жизнь проходит. Компьютеры уже по ночам снятся, и во сне Лариса считает в программе 1C «Бухгалтерия»: количество отдыхающих, прошедших за день мимо окна, общее количество кошек, населяющих город, петухов – в масштабе края, количество компов в стране.

В бухгалтерии Лариса самая младшая, и, как младшей, ей приходится бегать в магазин – обедают тут же, да еще чай пьют раза по три в день. До обеда дожить – самое трудное, после обеда уже полегче будет, а как доберутся стрелки на часах до четырех, совсем хорошо, женщины разговоры заведут: у кого как дети устроились, у кого какой муж – пьющий, не пьющий, хозяйственный – все для дома, или наоборот; про двойки детей, про то, как не слушаются, да про то еще, кто как синенькие готовит, спорят – дольками их лучше жарить или икру делать. Глядишь – стрелки уже на пяти. Ура – домой!

На улицу выбежишь, до вокзала скорым шагом доберешься, дождешься автобуса, пятьдесят минут потрясся в нем – и дома. Теперь главное – забыть, что завтра опять на работу.

И что за дурочка была Лариса – школу не ценила. Побыстрей мечтала вырваться из школьных стен. Разве сравнишь школьную жизнь и нынешнюю? Весело было, друзья были, подруги. А сейчас ничего и никого. Друзья, подруги разбрелись, разъехались кто куда – вроде шапкой-невидимкой огромной накрылись. А Лариса так и осталась. Одна. Два года прошло после школы, а кажется – два месяца; ничего-то за эти два года не произошло. Просто удивительно. Когда в школе училась, каждый день что-нибудь случалось, один день не похож был на другой. А сейчас жизнь как пунктирная линия: черная черточка – ночь, промежуток – день. И ведет эта линия в никуда. Так поняла Лариса.

Может быть, во всем виноват