Маджара - Дмитрий Кунгурцев

вспомнили про танки да парашютистов, решили попугать бабку Ну, и попугали. На другой день весь поселок знал, что дом бабы Нины Портнягиной автоматчики обстреляли. Ее хотели живьем взять, да она не далась. Теперь сама не знает: то ли на этом она свете, то ли уже на том. А наглый Шницель возьми и ляпни бабке-то, что вовсе не немцы то были, а они, пацанва, и не из автоматов вовсе стреляли, а пару камней швырнули – и только: случайно попали. Баба Нина носом передернула, покривилась вся – и бегом домой. Вот тогда она эту баррикаду из кольев и возвела вокруг дома, а вместо стекол крашеную фанеру влепила и только в одном окошке амбразуру оставила, чтоб видеть, если кто калитку отопрет и войдет в сад.

А что подростки это были, а не фрицы, она, как ни странно, поверила. И тинейджеры с тех пор стали для нее пострашнее парашютистов. Часто маме моей жаловалась:

– Никакого покоя мне нет, соседушка: парашютисты летают, танки ездят, овчарки преследуют, подростки, завербованные вражеской разведкой, стекла бьют. Несчастная моя жизнь, когда уж только к своим попаду, не знаю. Тяжело жить в тылу врага.

Она и раньше редко кого пускала к себе, а после обстрела и вовсе затворилась. Как-то попытались к ней пробиться тетки из социальной службы (у социалок, мама говорит, чем больше старушенций числится, тем выше зарплата), но Портнягина нагнала их так, что тетки социальные до самой остановки бегом бежали, а бабка – следом, орала, что овчаркам немецким к ней не проникнуть, изображала губами выстрелы, прямо как мы: тж-тж, тж-тж, ты-ды-дых, ты-дых – и камнями в них швыряла, и попала не раз: очень меткая бабулька оказалась.

Взрослых она не боялась, маленьких тоже, а вот таких, как я… Очень уж я стал походить на подростка: длинный вымахал, в папаньку. Серый одних со мной лет, а с виду пацан пацаном, мне как раз по плечо. К Серому баба Нина еще подходила, рассказывала про парашютистов, а меня уже сторонилась, делала вид, что я пустое место. Поэтому я подумал-подумал и решил Серого с чипсами заслать к ней, а сам, мол, возле калитки постою.

Вот стоим мы с ним, глядим на укрытый кольями дом, а войти не решаемся. Во дворе никаких построек, ни сараев, ни курятника, ни дровяника, ни собачьей конуры – голо. И в огороде ничего не посажено, бурьян по колено – и даже по грудь Серому-то будет, забор заплела ожина и дикая роза, только подле обрыва, среди акаций – несколько полезных деревьев: тутовник да груша с яблоней, старые, полузасохшие. И как-то очень уж тихо тут. Кукушка замолкла, птицы по делам разлетелись. Серый тронул меня за рукав:

– А может, ну ее? Все равно она нас прогонит. Другого ветерана найдем, который в своем уме, а?

Но я был непреклонен: какого еще другого, где мы его найдем? Открыл калитку и по тропинке, среди травы, пошел к дому. Серый потащился следом: он всегда так – куда я, туда и он.

– Давай покричим, что ли? – предложил братан и первый вскричал: – Тетя Ни-на-а-а-а…

Дом молчал.

Тогда я крикнул.

Потом мы крикнули вместе.

Ни привета, ни ответа. Только в амбразуре фанерного окна, за кольями, мне показалось, застыл круглый, как дуло, глаз и полщеки. Я поднял кулек с чипсами, точно флаг, и помахал им. Глаз мигнул – да и только! Мне стало не по себе. А Серый, который не заметил, что там, в амбразуре, глаз, сказал сердито: «Там нет никого», – и мы ушли.

Но назавтра пришли снова. На этот раз амбразура и впрямь чернела пустотой, но мы опять покричали – для очистки совести – и отправились на водопад, вода хоть и ледяная еще, но зато в лесу, поблизости от воды, можно чинариков набрать, или вешенок, как в России говорят.

А в третий раз – только вошли мы в калитку, как услыхали шаги, обернулись: баба Нина, наверное, из магазина шла, с пакетом потому что. Стоит и качает головой, и носом так дергает, что анфас в профиль превращается, и говорит, обращаясь, конечно, к Серому (я-то – пустое место):

– Это что ж такое? И ходят, и ходят! И ходят, и ходят. И чего вынюхивают? Взрывчатки у меня нет. Прокламаций тоже. Идите отседова! Ишь, повадились! А дрова я купила, только расколоть некому.

И вдруг Серый-то ей:

– А давайте мы расколем!

Я так и подпрыгнул: 9 Мая на носу, а он дрова колоть собрался, это ж сколько мы провозимся?

Баба Нина Портнягина с интересом поглядела на Серого и даже меня заметила:

– Тимуровцы, что ли?

– Какие тимуровцы! – заорал я: еще бы гайдаровцами назвала. – Никакие мы не тимуровцы. Мы ветеранов ищем Великой Отечественной войны, вот мы вас и нашли, Нина Григорьевна (мама отчество-то подсказала). Вас же на войне контузило, так?

– А я была тимуровкой, – баба Нина-то: но не ко мне обращаясь, а к Серому. – Конечно, я ветеран. Еще какой ветеран: заслуженный. Подпольщица вечная. И медаль имею. Где-то спрятана, сразу-то не найдешь. Контузия, да, после взрыва. А чего вы хотите: когда танки ездиют, парашютисты летают, автоматчики с овчарками бегают, дети завербованные ходят…

– Вам бы собаку завести, – ляпнул тут Серый.

Баба Нина замахала на него обеими руками и исказила лицо:

– Еще чего удумал! Собаку! Не надо мне никаких собак! И не приходите с собаками, на порог не пущу (как будто она нас пускала на порог). И так: танки, автоматчики, наркоманы. Дрова будете колоть, нет?

– Нет.

– Будем.

Вот так баба Нина Портнягина припахала нас с Серым: после школы мы сразу к ней. Ни в комп не залезть, ни уроки сделать. Вот тебе и «Найди ветерана!».

И оказалось, что у бабушки Нины Портнягиной была еще одна странность: мама рассказывала, что лет 20–25 назад она была убеждена, что в нее влюблены все мужчины. То в нее дядя Вася Каландов был влюблен, то дед Федор-«труд – это праздник», то Самвел Иванович. А однажды в бабу Нину «влюбился» тогдашней продавщицы муж – школьный завхоз. Портнягина ходила по поселку и всем встречным-поперечным рассказывала, что продавщицын муж вовсе свою продавщицу не любит, а любит ее, Нину, письма ей пишет, цветы дарит. Ну, и дура-продавщица полетела бить бабку (у нас с этим просто). Но баба Нина, говорят, одержала тогда внушительную победу. Правда, от мужа продавщицы отстала, нашла другой, высший объект: артиста Вячеслава Тихонова.

Теперь он бабу Нину любил, писал письма