Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

как по земле, точно большая распростертая птица, навстречу ему летела тень.

— На нас! Оставь меня, прячься, Юлдаш! — приказал Сухов, и острая, щемящая тревога за этого человека охватила его.

А самолет завывал уже совсем близко. Сухов отчетливо различал летчика, видел его лицо. Застрочил пулемет, и пули с шумом вошли в землю.

— Джабаев, спасайся! — закричал Сухов, но Юлдаш не испугался и не бросил его. Бережно, как кладут грудного ребенка, он положил Сухова на землю и, когда летчик дал вторую очередь, лег на лейтенанта и закрыл его своим телом.

— Что ты делаешь, сумасшедший! — рассердился Сухов, но Джабаев неизменно улыбался и твердил:

— Ничего, ничего! Живая, товарищ Сухов, живая, командир!

Пули ложились впереди, пр бокам, и серые струйки земли то и дело взлетали возле них. Когда самолет улетел, Джабаев поднял Сухова и пошел теперь уже вдоль раскатанной артиллерией дороги.

Сухов мучился, страдал от боли и от сознания, что причиняет столько хлопот Джабаеву. А солнце уже поблекло, небо потемнело, окрасилось тончайшими отблесками вечерней зари. Густая серая пыль клубилась вдоль дороги.

— Я больше не могу, Юлдаш, оставь меня и иди на пункт, к доктору, скажи, что я здесь, — сердито простонал Сухов.

— Немножко… еще немножко… совсем близко, — сказал Джабаев, остановился и указал пальцем туда, где на фоне выжженных летним зноем кустов вырисовывалась небольшая возвышенность, возле которой стояли бойцы.

— Помогите-е! — что было силы крикнул Сухов, но его никто не услышал.

— Сейчас, еще немножко, товарищ командир, — успокаивал его Джабаев.

Но Сухов чувствовал, что с каждым шагом боец двигался все медленнее, а ноги его спотыкались и подкашивались.

— Не донесешь, милый мой товарищ! — с отчаянием вскрикнул Сухов.

— Ничего… донесет Юлдаш Джабаев, обязательно донесет.

И донес его к блиндажу, бережно положил на землю, а когда к ним подошли бойцы и командиры, бледный, со смертельной усталостью в глубоко запавших, лихорадочных глазах, сказал:

— Одеяло, подушка командир надо. Скорей. Очень больная, два нога нету.

Кто-то сбегал за одеялом и подушкой. Джабаев заботливо постелил одеяло, приподнял и перетащил Сухова на постель, вытер со своего лица пот и, закрыв глаза, лег рядом с ним.

Он лежал несколько минут, спокойный и торжественный, а когда лейтенант окликнул его, не ответил.

— Юлдаш, дорогой, ты спишь?! — тормоша его за плечо, воскликнул Сухов, но и на этот раз Джабаев не ответил ему.

— Умер, — сказал только что подошедший врач. Он сразу заметил мертвенную синеву на лице Джабаева и его остекленевшие глаза.

— Умер? Как умер?! — с испугом и ужасом в голосе спросил Сухов.

Врач не ответил. Он нагнулся над Джабаевым, пощупал пульс, расстегнул шинель и, заметив на гимнастерке запекшуюся кровь, отвернул ее, и все увидели несколько осколочных ран в животе Джабаева.

— И он так… нес вас? — с удивлением спросил врач.

— Да, так и нес… Всю дорогу. Но я… я не знал, доктор.

И вдруг стало тихо-тихо, как в поздний час ночи. Врач снял с головы пилотку, и все остальные сняли тоже. Сухов приподнялся на руках и с мучительной болью в голосе и со слезами на глазах произнес:

— Какое большое сердце было у тебя, Юлдаш Джабаев.

А. Гольдберг

РАССКАЗ О ПОВАРАХ

Начинать рассказ пора: В знойный полдень, К месту боя, В часть спешили повара, — Щи дымились за спиною, В перелеске за оградой Так уж вышло, на беду, Весь обоз попал в засаду Свищут пули на виду. Захотел вкусить германец Наших щей густой наварец. Командир дает команду: — Приготовься к бою, взвод, Бей по злой, голодной банде, На прорыв! За мной! Вперед! Пулемет ударил глухо, Бьют, как надо, молодцы! Мастера походных кухонь, — Красной Армии бойцы… Два часа сраженье длилось, Лобовой неравный бой. Повара к своим пробились, Щи дымятся за спиной… Часть вернулась из боев, — Подходи, обед готов.

Ю. Хазанович

ВАСЬКА-МАЗУТ

Его привезли в палату на длинной высокой коляске, похожей на стол. Он лежал на спине, до подбородка покрытый белоснежной в рыжих пятнах йода простыней.

Когда санитарки и врач, пожилой человек с усталыми глазами, принялись снимать его, он попросил негромким, извиняющимся голосом:

— Постойте-ка, я сам…

Больной опустил ногу, одной рукой ухватился за край железной коляски и, прикусив нижнюю губу, сделал отчаянное усилие приподняться. На свежевыбритых щеках его проступили пятна румянца, белесые брови сошлись над переносьем, и глубокая складка прорезалась между ними. Левая нога раненого, вытянутая, прямая, с желтыми, словно костяными пальцами, выглядывавшими из-под твердого гипсового чулка, даже не шелохнулась. Так же неподвижно осталась лежать на широкой груди и левая рука, согнутая в локте. От плеча до кисти рука была в толстой шершавой кожуре гипса. Она была неимоверно тяжелой. Раненый, казалось, не мог преодолеть ее страшной, мучительной тяжести: немного приподнявшись он откинул голову и стал валиться на спину. Врач крепко взял его за плечи, потом положил теплую ладонь на его холодный в испарине лоб.

— Не форсите, друг мой, и подчиняйтесь, — мягко сказал врач.

— Сколько мороки-то с одним калекой… — виновато вздохнул раненый.

— Ну, ну, — сказал врач, кивнул санитаркам, и они вчетвером осторожно подняли раненого и перенесли на койку. А