Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

человечек, невидный и неслышный, маленький да тонкий, как червяк. Верой и правдой стал служить колчаковцам. «По бумагам значится, что у преступного машиниста родители живут-с в Лямино, — доложил Щупов. — Не мешало бы навестить-с это гнездышко…» Там-то бандиты и взяли машиниста. Двое суток допрашивали, измывались. Потом на морозе раздели и повесили против депо на хоботе водоразборной колонки…

В поселке, куда машинист привел свою семью, стали говорить, мол, в Чусовском заводе белые какого-то машиниста повесили. Мать Василька забеспокоилась, видно, сердце ей что-то подсказало. А друзья не отпускали ее из дому. Но она все-таки ночью, когда и Василек, и хозяева заснули, тихонько вышла и побрела из поселка. Воротилась она вечером другого дня, и никто ее не узнал: уходила молодой женщиной, а воротилась старухой. Смотрит на людей, глаза стоят ровно не узнает никого, и молчит, молчит. Даже страшно всем стало. Василек спрашивает, где была, что узнала. А она молчит…

Тогда Василек сам подался в город. Погода была холодная, вьюжило. Ветер хлестал по щекам. Согнулся паренек, шубенку запахнул и побежал. Возле депо столкнулся он со своим папаней. Кругом снегу намело — горы. Василек не заметил колонки. Видит, стоит отец на снежном сугробе, босой, синий, в одном исподнем. Голова совсем белая от снегу, брови пушистые, тоже седые, глаза прищуренные. Стоит и вроде смеется молча, язык показывает. А на языке тоже снег.

Василек вскричал не своим голосом и что было духу — в поселок. Всю дорогу бежал, чуть не задохся. К матери бросился, плачет, а она — ни слова. У нее, значит, на почве великого горя помрачнение мозгов получилось. Слегла она вскорости. А тут еще голод ударил: колчаковцы очистили села и хутора до зернышка.

Летом померла мать. Прямо с кладбища Василек — в город. Шел, ровно заведенный, — дороги не видел, мыслей в голове никаких. Даже над сиротским своим положением думать не мог. Пришел в Чусовую, а там суматоха, белые мечутся, как угорелые, кричат, ругаются, в общем, дым коромыслом. Присмотрелся Василек, прислушался и понял: сматываются. «Ага, дождались, гады!» Ходил и смело заглядывал им в глаза: «Не ты ли прикончил моего папаню?»

Наши части подходили к Чусовой. Белые сильно торопились. Возле депо спешно грузили два эшелона. Чего только ни натолкали они в вагоны: хлеб, оружие, лошадей. Из депо повытаскали все станки, инструменты и тоже — в вагоны, чтоб красным ничего не осталось. Ворота деповские настежь раскрыты, а там, как после пожара: стекла повыбиты, рельсы вывернуты, верстаки поломаны. Воробьи перелетают с балки на балку и кричат. Посмотрел Василек на эту картину, и сердце у него зашлось, мало не заревел. Да что реветь, разве этим поможешь?

Ночью первый эшелон отправился, а второй уже на изготовке стоит: как только первый дойдет до ближней станции, так второй тронется в путь. Отошел благополучно эшелон, проехал все посты, простучал по мостику и в гору стал карабкаться… Места, надо вам сказать, у нас на Чусовой такие — просто загляденье. В нынешние времена туристы целое лето бродят по берегам Чусовой. На всем Урале поискать такую красоту: горы высоченные, ровно старинные крепости, с каменными башнями, со шпилями. А на горах сосны да кедры вековые — вроде дозора. Внизу Чусовая — горная красавица. Но только для нашего брата-железнодорожника места эти весьма трудные: то подъем, то спуск, — «верблюжий профиль», как у нас выражаются.

Стал подниматься в гору первый эшелон. Подъем там очень крутой и тянется он ни много, ни мало — восемь километров. Вдруг забуксовал паровоз. Видали, как это получается? Колеса крутятся во всю мочь, паровоз пыхтит, надсаживается, а с места ни вот столечко не двигается. Пустили в ход песочницу, под паровозные колеса песку насыпали — без толку. Сделалось белякам не по себе. Дорога ущельем идет, глубоким да тесным, ночь темная, сзади красные. Плохо дело. Вылезли колчаковцы из вагонов, зажгли факел, смотрят: на рельсах мазут блестит. Откуда мазут? Вот оказия! Не иначе, кто-то специально вымазал. Но, может, это только тут поблизости, а дальше все в порядке? Послали разведку. Через час, наверно, воротились разведчики, доложили: на всем подъеме чистого кусочка рельса не нашли — всюду мазут.

А за Чусовой стрельба все жарче, все громче. Красные уже совсем близко. Пока беляки думали-гадали, как быть, передовой отряд красных уже обстрелял хвост эшелона. Каждый выстрел, ровно зарница в ущелье. И пустились колчаковцы врассыпную кто куда. Но, понятно, уйти им не привелось…

А на другой день, когда наши окончательно заняли город, все узнали про Василька. Это он достал в депо бидон с мазутом и, когда стемнело, с двумя парнишками, с которыми в мирное время воевал на паровозном кладбище, вымазал рельсы на всем подъеме. С той вот поры и стали его звать Васька-Мазут…

Баталов замолчал, вытер лоб полотенцем. Ребята тоже молчали долго, потом заерзали на стульях, закашляли. Наконец черноволосая девочка спросила негромко:

— А что же дальше было с Васильком?

— Дальше? — задумчиво переспросил Баталов. — Вырос парень. Был кочегаром на паровозе, на машиниста выучился, работал в депо…

— А сейчас он где? — блеснул глазами Алеша.

— Когда война началась, ушел на фронт. Не хотели его брать: паровозники в тылу нужны. А он все-таки уговорил военкома: «Хочу своими руками бить врагов, старые счета хочу сквитать!» И пошел воевать. Понятно, по своей специальности — машинистом на бронепоезде. А где он сейчас, не знаю. Может, воюет, а может, и лежит в таком же самом положении…

Баталов опустил голову, погладил шершавый гипс на руке, исподлобья взглянул на ребят. И они замерли, угадав в раненом машинисте бронепоезда Ваську-Мазута.

И. Кунгуряк

ДВА ШОФЕРА

— Помните, — повторил командир, — промедление смерти подобно: батарея расходует последний боекомплект.

Артамонов и Овчинников, бойцы-водители свободного автомотобатальона, безмолвно стояли перед ним, вытянув по швам руки и не отрывая взгляда от командирского пальца, двигавшегося по карте.

— Приступайте к выполнению задачи…

— Есть приступать к выполнению задачи!

Они повернулись и в затылок один за другим — высокий Артамонов впереди, низенький Овчинников за ним — покинули помещение.

— Ну, вот тебе и мягкая перина, варшавская кровать… Выспались! С добрым утром! Опять гоп-але́, маэстро — марш! — своим