Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

— Вы поправитесь, уедете, — обводя палату смелыми черными глазами, сказала девочка. — И мы решили оставить о себе память. — Она разорвала нитку и быстро зашуршала газетой. — Подарки скромные, извините нас. Но все-таки память…

В одну минуту шефы, сопя от смущения, роздали содержимое пакета. Никитину достался изображенный в красках годовалый пухлощекий крепыш; запрокинув кудлатую головку, он так обворожительно улыбался, показывая два крохотных зуба, что вызывал ответную улыбку.

— По всему видать, скоро оженишься, брат, — смеялся от души пожилой сапер. Он бережно, боясь помять, держал в руках только что врученный ему вышитый носовой платок.

— А это вам, товарищ Баталов, — мальчик с челкой, наклонив голову, подал раненому машинисту рисунок на листе из альбома для рисования и отошел к столу.

— Бронепоезд, — восторгался Баталов, вытянув руку и издали разглядывая рисунок. — Как есть — бронепоезд. Все в точности. Кто ж у вас такой знатный художник?

— Это Алеша Быстров. У нас его Репиным называют. Правда, у него портреты еще не получаются… — Девочка с черными косами покровительственно положила руку на щуплое мальчишеское плечо.

— А нам вот и нечего подарить вам, ребятки, — грустно сказал Баталов, отрываясь от рисунка: — Даже угостить нечем. Лежим, ровно младенцы…

— Что вы, совсем необязательно, — девочка снисходительно махнула рукой и подошла к Баталову. — Знаете, Василий Тимофеевич, мы сегодня читали про вас в стенной газете. И решили переписать эту заметку в свою газету. И еще у нас просьба. Нам хотелось бы знать больше о вас, о вашем детстве…

— Правда, расскажите, товарищ Баталов, — порывисто проговорил Алеша, и щеки его запылали.

Баталов встретился взглядом с Никитиным. «Вот задача!» — как бы сказали его голубовато-серые озабоченные глаза. Он откинул назад светлые прямые волосы, падавшие на лоб, задумался.

Ребята быстро и тихо расселись вокруг.

— Знаете что? Расскажу я вам лучше про своего дружка-приятеля. Это будет поинтересней… — Баталов сощурился, будто смотрел вдаль. В уголках его глаз, в тонких лучистых морщинах заиграла хитринка. — Так вот, звали моего дружка Василий, а мать кликала Васильком…

— Так же, как и вас? — сказала девочка с косами.

Баталов словно всполошился на миг, но потом заулыбался, закивал:

— Именно. Мой натуральный тезка. А прозвище у него было — Мазут. Васька-Мазут. Так и величали его у нас в Чусовой. Не подумайте, что он сходство имел со смазочным материалом. Нет, был он белобрысый. За лето космы у него так выгорали, что он вовсе белый, как лунь, становился. А зимою малость темнел. Что же про характер его сказать? Отец Василька, паровозный машинист, печалился даже: чересчур уж тихий растет парень, не больной ли! А он, конечно, не был больной. Просто характер такой. И хотя паренек был при силе и росту хорошего, никогда в драки не ввязывался. Правда, в войнах участвовал. Но это были особые войны. После уроков ходил он с друзьями на паровозное кладбище. Забирались на мертвые паровозы и начинали баталии. Паровозы эти, понятно, считались у них не железным ломом, а настоящими бронепоездами. Вот они там ручки всякие вертят, кричат, свистят, железом по железу бьют — воюют, одним словом.

У «красных» машинистом бронепоезда был Васька. Отец его водил товарные поезда, Василек раза два ездил с ним бог знает куда, наверно, верст за сто, и потому среди товарищей своих он считался специалистом по паровозному делу.

Долго не хотел отец брать Василька в поездки. Потом лазейку придумал: принесешь, мол, достойные отметки, возьму. Василек и без того ладно учился, а тут еще приналег да и принес. Тогда отец стал объяснять ему, дескать, на паровозе каждая минута высчитана, каждую работу, даже самую малую, надобно сделать в срок — где тут нянчиться с кем-то! Еще, поди, продует или от скорости голова закружится или обожжется, — мало ли что может приключится на паровозе с посторонним человеком, да еще если человеку всего-навсего тринадцатый год!

А человек этот возьми да и скажи со слезой в голосе: «Ну, знаешь, папаня… Учишь меня честным быть, а сам? Разве ж это честно?..» Отец так и обомлел. Куда денешься! И сдался, конечно. Но у него был расчет: перепугается парень шума и огня, забьется куда-нибудь в уголок, пересидит, и уж больше никогда не попросится. А вышло наоборот. За всю поездку, можно сказать, не присел паренек. Настырный — страх. От отца ни на шаг: объясняй ему что к чему, почему так, а не этак и все такое прочее. Поначалу отец рассказывал, объяснял, а потом взмолился: «С тобою, сынок, под крушение попасть — пустяшное дело. Отвяжись маленько. Всего за один раз не ухватишь…»

С той поры охотнее брал он Василька. Брал в поездки не очень дальние, чтоб в занятиях не было ущерба. Присматривался к нему и диву давался. Тихий, тихий, а головенка варит! Один раз растолкуешь ему, второй раз не переспрашивает: память цепкая, ровно магнит. По всему видел отец, что паренек полюбил паровозное дело, и радовался. Очень приятно, если сынок по твоей жизненной тропке пошел…

Но только до настоящей радости не дожил отец, несмотря что был еще совсем молодой. На Урал прорвалась тогда белая армия Колчака. Одно название, что армия, — бандит на бандите. Стали рушить все советское, свои порядки наводить, непокорных людей стрелять и вешать. Но если у человека есть идея, разве его этим возьмешь? Отец Василька не был коммунистом. Был он просто честный человек и не хотел служить Колчаку, против своего народа. Сначала хворым прикинулся. Не вышло. Беляки силком притащили на паровоз, посулили пулю в лоб.

Исправных паровозов было мало, считанные машины ходили, — разруха. А Васильков отец разжег свой паровоз до последнего градуса, воду из котла выпустил вон до капли и — был таков. Паровоз, понятно, распаялся. Его в капитальный ремонт надо ставить на полгода. Кинулись беляки на квартиру к машинисту — замок. Попутно растащили все, что трудом нажил человек, дом подпалили. А машиниста нет нигде. Он, видите, когда план свой обмозговал, жену и Василька проводил ночью в ближний поселок, к своему другу, а сам — в другой поселок, где был родительский дом.

Пять дней не унимались белые, искали машиниста. И никогда бы им не поймать его, если бы не конторщик Савва Щупов. Был в депо такой