Наша родная - Лев Леонидович Сорокин

У него были голубовато-серые глаза, высокий лоб, на который крыльями падали прямые светлые волосы, широкий подбородок с ямкой и добродушно-пухлые губы. Всем в палате он в первые минуты показался настолько молодым, что староста, веснушчатый юноша с мальчишески худощавым лицом без единой морщинки, обратился к нему гулким баском:

— Ну, парень, давай знакомиться. Честь имею представить коллектив гвардейской палаты номер двадцать два… — И стал называть по очереди всех семерых, сопровождая каждую фамилию комментариями и отступлениями, от которых все присутствующие смеялись.

Новенький, рассеянно улыбаясь, приложил к уху здоровую руку:

— Погромче бы, а то у меня перепонки полопались, слышу плохо.

— Что ж, это можно, — бойко сказал староста, отрекомендовавшийся младшим лейтенантом Никитиным. Легко вскидывая костыли с черными резиновыми набалдашниками, он подошел поближе.

И вдруг словно по-новому увидел лицо новенького. Это было лицо человека лет тридцати пяти, а может, и сорока. Староста заметил и частые длинные морщины, прочерчивавшие большой лоб, и тонкие лучики у глаз, и серебристо-холодноватые нити, поблескивавшие на висках, и две неглубокие, но четкие складки по углам рта.

— Это можно, — растерянно повторил Никитин и, не сводя с него удивленных глаз, добавил уважительно: — Товарищ…

О нем узнали не много: звать Василием Тимофеевичем, фамилия Баталов. Был машинистом бронепоезда. «Стукнуло» на Киевщине. Снаряд разорвался в паровозной будке. Сам из города Чусового. Там до войны работал на паровозе, там и сейчас живет семья — жена и двое ребят…

Хотя у Баталова мучительно разболелись раны, нестерпимо ныла спина и чудилось, будто он все еще покачивается, как в люльке, на подвесной мягкой койке санитарного вагона, — несмотря на это, он сразу почувствовал теплоту веселой и непринужденно-грубоватой мужской дружбы, царившей здесь. Он сразу понял, что все семеро лежат уже давно и что он попал в сложившийся коллектив со своими обычаями и порядками. Староста Никитин так и сказал: «Коллектив гвардейской палаты…» Это звучало смешно, но, должно быть, соответствовало действительности.

Их привезли три месяца назад с разных фронтов, в разных поездах. Три месяца они вместе, в четырех стенах этой палаты, страдали от ран, терзались думами о судьбах своей страны, своей семьи, с упоением вспоминали совсем недавнее благополучное прошлое и старались представить себе завтрашний день.

За это время они привязались друг к другу той особенной и простой, но глубоко сердечной привязанностью, что не уступает дружбе, родившейся в пламени и копоти сражений. В госпитальной палате люди сходятся так же быстро, как в окопе или фронтовой землянке.

На койке, которую занимал Баталов, все эти три месяца пролежал лейтенант Сергей Хоменко, разведчик, умный, спокойный парень, чудесный, неутомимый рассказчик. В тихие вечерние часы, когда, кажется, обо всем уже переговорено за долгий госпитальный день, и в голову лезут всякие сумрачные мысли, кто-нибудь обращался к лейтенанту:

— Сережа, а Сережа! Рассказал бы что ли какую историю…

Хоменко вскидывал к потолку глаза поразительной синевы и задумывался на минуту.

— Было это, братцы, под Витебском, на речке Лучеса… — И начинался рассказ, неторопливый и неизменно такой увлекательный, что забывались все печали. И неудивительно, что лейтенант-разведчик, у которого было тонкое красивое лицо и певучий полтавский говорок, стал любимцем всей палаты.

Когда Хоменко выписали, все невольно заскучали. Не могли развеселить палату ни щедрый на шутку староста Никитин, ни Потапов, черноглазый пехотный капитан, балагур и весельчак, которого прозвали «мешок с анекдотами».

— Хотя бы стоящего человека поместили, — говорил староста, имея в виду кандидата на освободившуюся восьмую койку.

— Лучше б уж никого не помещали. Такой паренек все равно не попадется, — отвечал пожилой сапер с мужественным строгим лицом.

И вот через три дня привезли Баталова.

— Курящий? — громко пробасил Никитин после того, как Баталов коротко рассказал о себе.

Василий Тимофеевич утвердительно кивнул. Тогда Никитин показал рукой на небольшой столик между дверью и крайней койкой. На столике, покрытом марлей, стопкой лежало несколько нераспечатанных пачек махорки, папирос и коробка из-под гильз, до половины наполненная махоркой.

— Наш общий котел, — радушно сказал староста. — Что больше уважаете, махорочку или папироски? Ежели махорочку, то могу скрутить…

— Благодарствую, — качнул головою Баталов. — Сейчас ничего не идет…

Целыми днями он читал или просто лежал с открытыми глазами. Как и у всех глухих, у него было несколько растерянное и настороженное лицо. Казалось, он все время напряженно прислушивается к чему-то. В разговоры вступал редко, и то лишь в тех случаях, когда к нему обращались. В палате его считали человеком молчаливым, замкнутым и хмурым. А когда вспоминали Сережу Хоменко, то Василий Тимофеевич представлялся им даже нелюдимым и мрачным.

Однажды, когда Баталова увезли в перевязочную, в палату пришел комиссар госпиталя. Это был человек лет пятидесяти, с ввалившимися щеками и невысоким пепельным бобриком, в халате поверх поношенной военной формы. В руках комиссар держал раскрытый конверт.

Войдя в палату и увидев пустую койку Баталова, он испугался:

— Где Василий Тимофеевич?

Ему сказали.

— Скоро, должно быть, привезут, — вставил Никитин. — Давно уехал.

Комиссар облегченно вздохнул. Отвернув длинный рукав халата, он посмотрел на часы и присел на стул.

— Очень хорошее письмо пришло. Баталов награжден орденом Красного Знамени. Геройски выполнил важное задание. Рейд на бронепоезде в тыл врага. Командование армии сообщило его семье и в депо. А это, — комиссар поднял конверт, — от рабочих депо. Нам и Баталову…

— Вот тебе и тихоня! — удивленно раскинул руки Никитин, когда комиссар кончил читать письмо.

— Тихоня, — беззлобно передразнил Никитина сапер. — Молчаливый человек почти завсегда упорнее. Он на слова не расходуется, весь в деле…

— Во всяком случае, к Баталову это подходит, — с улыбкой согласился комиссар.

Вскоре из перевязочной привезли Баталова. Лицо его было полотняно бледным. На лбу блестели капельки пота.

— Крепко помучили? — сочувственно спросил комиссар, когда санитарки выкатили из палаты коляску. Он снял со спинки кровати вафельное полотенце, приложил его, точно промокашку, ко лбу Василия Тимофеевича, и присел на краешек его койки.

— Спасибо, товарищ комиссар, — виновато улыбнулся Баталов и не без удивления посмотрел на загадочные и радостные лица своих соседей: все