Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

мягкие цвета его перьев, и можно было бы до вечера читать эти причудливые сочетания. К чему плакать о том, чего не было? В конце концов, ее жизнь такая же, как у всех, – просто какие-то вещи, которые должны быть у человека реальными, у нее существуют только в голове, а те, которые должны быть мечтами, окружают ее на самом деле. Какая разница, как именно распределились стекла твоего витража в кованой раме?

«Больше всего денег король платит моей матери за то, что она ходит плакать в башню. Я долго не мог понять, зачем она это делает, возвращаясь домой охрипшей и вымотанной. Думаю, плакать ей нетрудно – она овдовела в девятнадцать лет, народ у нас в деревне злой, о матери много ходило нехороших слухов, одинокую женщину с ребенком на руках обидит всякий. Но зачем?

Иногда она брала меня с собой. Там, в вашей северной башне, неплохая комната и всегда еда и фрукты. Можно было даже подняться на площадку и погулять там, и я частенько так и делал, потому что сидеть в комнате с рыдающей матерью – это невеселое занятие, поэтому я знаю, что ты видела меня там, у кромки леса.

Я много раз спрашивал у нее, зачем она это делает, но мать никогда не объясняла. Могла и затрещину дать, если слишком надоедал. В конце концов я привык, потом вырос, пошел учиться, и все это перестало быть мне интересным.

Три года назад я начал давать уроки: я хорошо знаю язык и у меня получается объяснять детям правила. Первыми моими учениками стали два мальчика-близнеца восьми лет – их мать хотела, чтобы они поступили в частный пансион. Контракт был долгосрочный, и мне это было очень выгодно. Я с ними занимался, иногда мне предлагали остаться на чай. Однажды разговорились – мать их была женщиной особенной, и я никогда не отказывался посидеть с ней за большим круглым столом, и я сказал, что моя мать – молочница во дворце. Конечно, я тогда не говорил, что она еще и плачет в северной башне.

Женщина побелела и выронила чашку. Я недоумевал».

Абигайль снова отложила письмо. Там, в башне, была не мать. Мать была здесь, в этом письме. Вот сейчас она выронила чашку. Рядом сидят ее дети. В это время в трех башнях под замком складывают витражи ее старшие дочери, а в четвертой башне плачет мать учителя ее младших детей. Если сложить этот витраж из нужных цветных стекол, на полу расплывутся золотые и багровые пятна.

* * *

Вот Чацкий – он плохой или хороший? Нас учили – хороший. А Фамусов, в противовес ему, плохой. Это можно было бы понять, если бы речь шла о читателе XIX века: тогда, на закате классицизма, пьесы так и принято было смотреть. Митрофанушка и Скотинин – плохие, Стародум с Правдиным – хорошие. Так и хочется провести четкую линию в программке спектакля: здесь – герои, здесь – злодеи.

И вот появляется Чацкий, и он – кто? Герой? А что в нем такого героического, позвольте спросить? Уехал за границу, настранствовался там по уши, вернулся домой и давай поливать грязью все, что видит вокруг себя. И с чего бы он так разошелся? Ах, Софья не дождалась, отдала сердце другому. Скажи, а ты этой Софье хотя бы письмо написал? Весточку прислал? Духи французские к празднику? Почему она должна была ждать тебя?

Да и чем ты лучше Молчалина? Это же подумать только, какое самомнение: ты, значит, Чацкий, хорош, а он, значит, Молчалин, плох. «Кого себе избрали! Когда подумаю, кого вы предпочли». А что? Тихий, влюбленный, почтительный, а что за горничными приударяет, так ведь это зрителям видно, а Софье не видно. Мало ли в кого может влюбиться молодая девушка.

И вот уже Чацкий рвет и мечет, обвиняя фамусовское общество во всех смертных грехах. А только интересно, что фамусовское общество – не слишком симпатичное, конечно, – между тем что-то делает, что-то вокруг себя строит. Они там служат, выстраивают цепочку социальных связей, учат детей, подыскивают им работу; на таких, как Фамусов, мир стоит… А на таких, как Чацкий? Шаткая палуба корабля, на котором он то убывает, то прибывает, навощенный паркет бального зала, где он устраивает никому не понятные и нерезультативные разборки, мягкие рессоры кареты, в которой он уедет вон из Москвы. Что такого построил Чацкий, чтобы рушить здание, построенное другими?

Но с другой стороны… Ведь и правда – радея родным человечкам, пристраивая сыночков и доченек, совсем забыли о чести и совести, потому что прибыль с них невелика. И если бы не Чацкий, кто бы им напомнил? Ведь и правда, за крепкими спинами молчалиных – целый мир талантливых, но никем не облагодетельствованных чацких, чью энергию можно направить в нужное русло – и они перевернут землю.

Но с другой стороны… Часто ли нам нужна перевернутая земля?

Наверное, у Грибоедова это получилось случайно – написать такого вот многопланового Чацкого и такого непростого Фамусова. Сам Грибоедов, скорее всего, считал Чацкого героем, а Фамусова – злодеем. Как это часто бывает с хорошими книгами, эта получилась больше своего замысла и больше своего автора. Ведь настанут и другие времена, когда нам всем бесспорно будет казаться, что только чацкими и движется мир.

А вот у Пушкина уже совсем осознанно нет ни плохих, ни хороших, ни героев, ни злодеев. Попробуй пойми, какой он, этот несчастный Алеко, который убежал к цыганам от пустоты и никчемности ежедневной суеты – и попал в мир, где нет ничего верного, ничего твоего, ничего навечно, а все – мгновенно? Что выбрать – затхлость постоянства или неверность свободы? Попробуй разберись.

Или Онегин, убийца друга, циник, которому посмеяться над первым чувством нежной книжной девочки ничего не стоит? Разве он злодей? Просто человек, которому довелось сделать по жизни несколько неловких движений – и расплачиваться за них до конца романа?

И даже Петруша Гринев, мальчик-ботан XVIII века, безупречно воспитанный и всегда имеющий наготове твердую шкалу морально-нравственных оценок, разве не он поступает совсем не по шкале, понимая в Пугачеве не врага – но человека?

* * *

Ноги не шли, но Танька все-таки переставляла их неимоверными усилиями. Только первые десять минут, только первые десять минут, уговаривала она себя, не замечая дороги и двигаясь на автопилоте. Только первые десять минут, и она поймет, как ей себя вести.

Когда страх и ужас на минуту отступали, Танька с удивлением прислушивалась: а чего она боится-то? Вот если бы она таки осталась у Волкова, или прибежала к нему после болезни, или унизительно трезвонила бы, или писала во «ВКонтакте», тогда, понятно, можно было бы умереть со стыда и переводиться в другую школу, причем желательно на Марс. Но