Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

А через неделю – концерт. Если Волков не перезвонит и не напишет, как она туда пойдет? Билеты у него. И даже если были бы у Таньки – как? Явится вся такая из себя и сядет рядом?

А вдруг с ним что-то случилось? Вдруг родители срочно собрались в эмиграцию, и он стоял тогда как раз на паспортном контроле в аэропорту, а потом самолет, а потом другая страна, и он до сих пор не подключился к тамошним операторам? Вот и в соцсети молчок – ни обновлений, ни лайков, неподвижная стена, правда, написано, мол, «был онлайн 29 минут назад», но вдруг это с его компа кто-то зашел? Какой-нибудь двоюродный брат, которого они временно пустили пожить, пока не устроятся на новом месте и не продадут квартиру? Всю эту квартиру, с тем самым подоконником и той самой кухней, продадут – и маленькое Танькино приключение станет совсем неправдоподобным.

Она уже столько раз думала обо всех этих моментах – и на кухне, и за гаражами, – что события как-то стерлись, замылились, потеряли цвет и запах и стали казаться прочитанными где-то, в какой-то книжке, растрепанной, без начала и конца, с желтой бумагой, которую неприятно перелистывать.

Стоп!

Танька даже подпрыгнула.

«Там не мать». Кто-то нашел ее книжку, дочитал до того места, где закладкой лежала фотография Васильева, так же, как и Вегас, сделал выводы по поводу дальнейшего развития событий, прочитал еще пару страниц – и понял, что в северной башне – не их мать.

С ума сойти!

Танька сразу же поняла, что эсэмэску писал парень, а не девчонка, правда, объяснить свои выводы логически вряд ли смогла бы. Просто стиль был мужским, если так можно сказать о трех словах эсэмэс-сообщения. И парень этот был непростым – это была как бы Вегас, но не она. Потому что как можно было по закладке в книжке понять ход Танькиных мыслей? Как можно было составить именно такую эсэмэску? Как можно было так легко, одним движением, вышибить Вегас из душного и сырого собственного внутреннего мира, в котором она задыхалась уже не первую неделю? Он не посмеялся над идиотским текстом Антохи на обороте фотографии, не продолжил розыгрыш, с другой стороны – не стал писать унылое «я нашел вашу книгу». Он закрутил историю. Прямо детектив. Такого в Танькиной жизни еще не случалось – разве что в мечтах.

Тень Волкова заколебалась в воздухе и растаяла, точь-в-точь как булгаковский Коровьев. Чтобы решительно двинуться навстречу своей судьбе, Таньке Вегас не хватало теперь только охапки желтой мимозы. Ну и не смотреться в зеркало, в котором отразилась бы отнюдь не Маргарита. Но это не главное. Там, под ивой за костелом, тоже, небось, сидел не Мастер.

* * *

Мне очень нравился Вийон. О поэтах его времени часто не оставалось ничего, кроме пары строчек, процитированных каким-нибудь благодарным последователем или не слишком радивым учеником, а вот о Вийоне запросто можно почитать в полицейских отчетах и судебных книгах. Впрочем, полиции тогда, в XV веке, еще не было, а вот воры и рецидивисты были. И одним из них – между прочим, четыре тюремных срока и статьи от грабежей до убийства – и был Франсуа Монкорбье, он же Франсуа де Лож, он же – величайший из поэтов Средневековья Франсуа Вийон.

Бродяге Вийону повезло: благодарные потомки знают, откуда черпать сведения о его захватывающей биографии. Неугомонный Франсуа отметился в судебных бумагах Парижа и Наварры, Бретани и Руссильона, он ждал смертной казни в тюрьмах Орлеана и Мена-на-Луаре и дождался-таки – в родном Париже. Говорят, по дороге на виселицу он насвистывал очередную песенку собственного сочинения, которую тут же подхватили завсегдатаи висельного зрелища и разнесли по стране не хуже желтой газетенки. Впрочем, может статься, это слухи, как и все, что мы знаем о Франсуа Вийоне.

Начиналось все очень даже трогательно: малютка-сирота был взят на воспитание добрым священником Гийомом Вийоном, рос при храме, много читал и еще больше – воображал, слоняясь без дела по церковному двору, в 1442 году поступил в Парижский университет и через семь лет со степенью бакалавра выпустился… В общем-то, здесь и заканчивается биография приличного молодого человека – и начинается история рецидивиста.

В 1455 году от руки Вийона погибает Филипп Сермуаз, парижский священник и вполне симпатичный малый. Драка, говорят, произошла из-за женщины, и виноват, говорят, был Сермуаз, а Вийон был, что называется, в состоянии аффекта, посему королевский суд должен был Вийона простить – нужно было только тихонько отсидеться вдали от Парижа и дождаться ответа на свои прошения о помиловании. Тихонько не получилось: к моменту оправдательного приговора Франсуа уже имел за плечами два ограбления, причем одно из них нашумело на всю Францию – еще бы, кто-то умыкнул пятьсот золотых экю из кассы Наваррского колледжа! Так что, когда Вийона поймали, долго не думали: второй приговор был куда строже первого и сулил смертную казнь. Благо, за несколько дней до казни в Орлеан въехало семейство светлейшего герцога – и среди прочих трехлетняя дочь герцога Мария, ради которой – гуманнейшие были времена! – всех заключенных немедленно помиловали. Через год Вийон, так и не ставший на путь исправления, снова готовился сунуть голову в петлю, на сей раз – в Мене-на-Луаре, и – надо же! – через городишко проезжал новый король Людовик XI и всех бедолаг из местной тюрьмы милостиво отпустили. Станешь тут рецидивистом, когда короли и наследницы ездят туда-сюда, низводя высочайший приговор до уровня плохой строчки в разбойничьей песенке. Так что все пошло-поехало по накатанной: кража, разбой, убийство папского нунция, еще одна кража, арест, пытка водой, освобождение…

Но, видно, сколько веревочке ни виться, а в каждую тюрьму короля не направишь. У любой песенки бывает конец. Например, такой:

Я – Франсуа, чему не рад.

Увы, ждет смерть злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея.

Мы ничего не знаем о Вийоне после 1463 года – скорее всего, он попал-таки на виселицу. Третий смертный приговор – за нунция – вероятно, догнал своего героя.

«Ну и о чем же писал этот бандюга и убийца, якобы величайший французский поэт?» – с возмущением спросите вы.

Да вот о том и писал.

О том, как случается, что вполне неплохой малый, честный, бесхитростный, добрый, вдруг становится отъявленным негодяем. О том, как происходит жизнь – не всегда согласуясь с твоими желаниями. О том, как не разучиться эту самую жизнь любить – в тюрьме ли, в лесу ли, в голодной степи ли. О том, что человек – он очень разный, и, какой бы он ни был, достоин божеской и человеческой любви. До Вийона никто так не писал.

Быть первым поэтом о человеке –