Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

Важное – не вспоминается. Как будто стоит какой-то надежный запирающий механизм в памяти. Бронированная дверь с кодовым замком, а код не то чтобы потерян – ты в бумажку с ним заглянуть не можешь. Да ты ее просто порвала и выбросила, эту бумажку.

Не страшно терять всякую ерунду. Легко пережить первую любовь, потому что это просто тренировка чувств, полгода – и ты уже в ажуре, можешь даже без дрожи смотреть на него на школьной дискотеке. Легко забыть коллег по работе, несмотря на то что когда-то ты слезы проливал по поводу «подсидели» и «подставили».

Писать про чужое настоящее, про мертвое настоящее, про сухие былинки? Перебирать их холодными пальцами? Часами сидеть возле бабушки, раскачиваясь на ветру?

Книжки. Литература. Какой смысл в них во всех, если ни одна из них, ни одна – ни глупая, ни умная, ни добрая, ни злая – так и не смогла искоренить в человеке звериное желание убивать себе подобных. Что теперь эта тысячелетняя, выстраданная, кровью удобренная мудрость, если все, и она в том числе, провалилось в небытие – все, кроме меня, и, может быть, еще индийца и австралийца.

Но если подумать… Кто их читал, книги? И так ли читал, как должно? Иной раз мне кажется, что каждый писатель писал точно так же, как и я, в какое-то непонятное небытие в каком-то губительном одиночестве. Самая частая эмоция, которую несет с собой писательский труд, – это жуткий страх, что все, что ты пишешь, никто не прочтет. И попробуй пойми, отчего же тогда мы решаемся на все это и почему вообще так случается: кто-то там, наверху, отнимает у тебя все, но оставляет тебе бумагу и ручку. Или вот – пишущую машинку.

И все-таки если бы хоть какая-нибудь высшая сила, есть ли она вообще, взялась исполнить одно-единственное мое желание, я бы попросила включить сервера. Нет, не затем, чтобы вытащить из проклятой, сгинувшей в небытие паутины, в которую мы так верили, полное собрание чьих угодно сочинений. Нет, не затем, чтобы оставить пришельцу как можно более полную картину того, что здесь жило, кипело, бурлило, мучилось и страдало. Нет. Мне нужна только одна фотография. Только один снимок из безумной моей ленты в социальной сети. Только один снимок, который я самонадеянно отправила в сеть, думая, что так сохраню его навечно.

Канал, закованный в тяжелый камень набережной, ледяная рябь по черной воде, тяжелые весенние тучи, фонари с ажурными клетками плафонов. Каменные ступеньки, на верхней расстелена мужская куртка. И на ней, спиной к зрителю, сидят пятеро: высокий светловолосый мужчина в толстом свитере и четыре девочки в ярких курточках, одна постарше и погодки. Кажется, яркие цвета их одежек освещают серое небо и свинцовую воду: золотые, серебряные, рубиновые отблески падают на волны неверными бликами. Эммелина, Абигайль, Лилианна, Урсула… Почему мы не даем детям такие же волшебные имена, какими становятся эти дети в наших воспоминаниях? Меня с ними нет. Я снимаю. И понятия не имею, что всего спустя месяц все это улетит в тартарары, чтобы когда-нибудь завертеться и закружиться снова, и так опять и опять, пока мы не поймем, зачем мы живем и почему ненавидим друг друга, а если любим, то почему делаем больно, и если не любим, почему делаем больно тоже, и как среди всего этого жить так, чтобы не болело ни у тебя, ни у других.

Я еще не знаю, что совсем скоро буду мыкаться по свету в поисках хотя бы чего-нибудь, к чему должно быть привязано мое никчемное теперь существование, и что именно эти мгновения возле воды, наверное, и были тем, ради чего стоило бы жить, но почему тогда от этого осталась только фотография на мертвом сервере?