Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

только ник – Винт – и два желтых глаза на аве, но он рассказывает все. Вообще-то сначала он думал, что ему хватит одного вечера – мол, парня у нее от роду не было и не будет, она мало того что страшная, так еще и странная, я ее только поцелую – и все, дело сделано, коленки у нее подкосятся, и будет рекорд.

Таньке захотелось вырвать руку, вскочить и побежать – куда угодно, но лучше всего на ближайшую крышу – и прыгнуть вниз, но Алексей крепко держал ее за плечи.

– Он все писал, Таня, имя твое, прозвище твое, правда, каждый раз, когда ты его пробрасывала, вообще ничего понять не мог. Но отступить уже никак – там в комментах такие ставки принимают, там такие понты и слабо, он в лепешку расшибется, но… В общем, в лепешку расшибется. А сейчас он тебя специально измором берет – уверен, что прибежишь. Вот и не перезванивает.

Это было так странно. Таньке вдруг показалось, что она два месяца с утра до утра разгружала вагоны с кирпичами и сейчас вдруг ее наконец отпустили. И она сидит – руки не двигаются, ноги не двигаются, даже глаза не моргают, одно только сердце стучит и где-то внизу отдается. Она медленно-медленно подняла голову и посмотрела на солнце сквозь редкие уже, голые ветки ивы. Медленно-медленно зажмурила глаза. Вот прямо сейчас она умрет. И это будет прекрасно.

Со стороны это выглядело очень трогательно, хоть ты трейлер к подростковой мелодраме снимай: старая осенняя ива, скамейка, длинный худой белобрысый парень в джинсовке и маленькая девочка, прислонившаяся к его плечу. Это если не заглядывать внутрь.

* * *

Бывает такая боль, которую можно выдержать только вдвоем, – одного раздавит. Такое случается с каждым – просто у каждого своя история. Кого-то так расплющит банальная правда о том, как парень, который тебя целовал и смотрел на тебя серьезными глазами, выставил тебя посмешищем на тысячную аудиторию, а кого-то такая ерунда не проймет, но свою порцию боли он все равно получит – рано или поздно. Она, конечно, закончится, как заканчивается любая боль, но переждать, пока она рвет твои внутренности и корежит кости, это надо вдвоем.

Все говорили: какое жалкое зрелище, Владимир Дубовка, прежний баловень судьбы, признанный гений, великий поэт, двадцатипятилетний классик молодой белорусской литературы, два сборника выпустил – и уже в энциклопедию, Маяковский и Есенин зовут с собой на поэтических вечерах выступать, белорусского поэта, по-белорусски! – так вот, какое жалкое зрелище, этот богатырь возвращается из лагерей и ссылки… Посмотрите на него. Весь переломанный, весь такой скрученный, каждый тост – за родную партию, при каждом смелом слове – бросается затыкать полотенцами розетки, чтобы не подслушали. А затыкать ничего не надо уже – на каждом шагу рассказывают про культ личности, про лагеря, про пытки, и ты – говори, ты же поэт, ты же умеешь, вон как в тридцатом заворачивал, литература скрипела, трещала и шла, шла, шла вперед и вперед, куда ты ее своей ручищей толкал. А он сидит, дрожит, розетки караулит…

А у него уже никого не было: друзей всех размело в пыль по лагерям, сына война убила, одна только Марылька осталась, которая с ним и в первую ссылку, и во вторую, и из лагеря дождаться, и в третью, и на вечное поселение. И теперь, когда реабилитировали, когда квартиру дали, розеток на каждой стене по три, – имел ли он право ее предать? Она этой квартиры тридцать страшных лет… нет, не ждала, надеяться не смела. Какую правду вы от меня хотите? Нет никакой правды. Я и она – вот и вся правда.

Его попросили написать воспоминания о трех ссылках и десяти годах лагеря. Надеялись, что не удержится – напишет-таки. Прорвется и обида, и страх, и боль. Он написал. Назвал: «Среди доб-рых людей». Потому что они везде были, добрые люди: и в тайге на лесоповале, и в Биробиджане на стройке, и в лагерном бараке, и в больнице при тюрьме.

А в Грузии, где Дубовка с Марылькой прожили два относительно спокойных года между лагерем и вечным поселением, вообще здорово вышло. Дубовка там работал счетоводом в чайном совхозе. Ага, счетовод: с опытом работы в Москве, в самом Совнаркоме, переводчиком законов с русского на белорусский, с тремя изданными сборниками, с тремя дюжинами слов, внесенных им собственными руками в белорусский язык… ну да ладно, и не такие в те времена шпалы по стране клали и каналы лопатами рыли. В общем, счетовод. Но такой толковый, такой грамотный – весь совхоз на него свои дела перевалил. За полгода все долги выбил, всю документацию в порядок привел, как плантацию от грибка лечить, подсказал. Говорят, он в первой ссылке, в Яранске, глухая Сибирь, до железной дороги три дня на лошади, в колхозе так развернулся – яранцы у него теплицы строить научились и арбузы стали выращивать. В Грузии, конечно, с арбузами попроще, чем в Яранске, но место приложения силушки богатырской тоже было. Да и силушка еще оставалась – Дубовка под два метра ростом, косая сажень в плечах, крепкий, мощный, что такому чайный совхоз поднять. Раз плюнуть.

Директор совхоза души в Дубовке не чаял. И как-то говорит: «Слушай, Николаевич, друг дорогой, езжай-ка ты в Тбилиси с документами. Ты ж знаешь, меня там облапошат, я ж в этой вашей юриспруденции ни бельмеса не понимаю, а ты у нас голова». – «Куда ж я поеду, товарищ директор, я ж под надзором, мне за околицу Наразени носа совать нельзя». – «Ай, Николаевич, ну тут же все свои. Ну что мы тебя, не отстоим, что ли?» Поехал.

Через день в селе переполох – сам лично начальник милиции из Зугдиди является. С ордером на арест Дубовки Владимира Николаевича. Расстроенный, несчастный – Дубовку по всей округе знают, но ничего не поделаешь – приказ.

Директор аж побелел. Выходит, подвел он своего счетовода под монастырь. Накрывает огромный стол, все село вино и закуски несет – провожать, значит, человека. День пьют, вечер пьют, на ночь дело пошло, начальник милиции пьян вусмерть, прямо за столом спит. Директор Дубовке и говорит: «Беги, Володя, он как проснется – сам рад будет, что ты сбежал. Вишь, лица на нем не было, знает, что опять тебя ни за что». – «Эх, директор, хороший ты человек, – отвечает Дубовка. – Только куда я побегу-то? Где меня не найдут? Везде найдут. А с Марылькой что будет? Я по лесам буду до смерти сидеть дрожать, она – здесь до смерти сидеть дрожать? Нет, директор, это не жизнь».

Взял он под белы рученьки начальника милиции, с километр тащил до машины, водителя растолкал – поехали в отделение. Там, в комнате обалдевших охранников, переночевал, а утром – в камеру. Суд, этап, Сибирь, вечное поселение.