Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

принц удивлялся людям, которые ездят туда-сюда в поездах в поисках не пойми чего. С Уручья в Малиновку, из Малиновки в Уручье, из Минска в Москву, из Москвы в Минск, вместо того чтобы жить там, куда все время ездишь. Наверное, в этом есть смысл – как был смысл в том, чтобы тянуться в «Карандаш» вместо того, чтобы распечатать фотку банально в школе у секретарши.

Хоть до Танькиной станции оставалось совсем чуть-чуть, она потянулась в рюкзак за книжкой – надо же как-то остановить этот поток бесполезных размышлений.

Книжки в рюкзаке не было.

Она перетрясла все его внутренности – бесполезно. Куда она могла испариться? Вот Танька держит ее в руках, закладка с Васильевым, вот подходит Дэн, вот Танька откладывает книжку на соседнее сиденье, вот выскакивает из вагона…

Все понятно.

Не то чтобы жалко было книжку, хотя – жалко. Что за парень с кольцом, что за плач в северной башне, и вообще к чему все вело, когда потратил две недели на то, чтобы вникнуть, жалко не дочитать теперь до конца. Хотя бывает, читаешь-читаешь, ждешь-ждешь развязки, а там просто пшик. Ничего не значащие слова и какое-нибудь явно придуманное событие. Очень может быть, что и «Абигайль» закончилась бы пшиком, но кто ж теперь это узнает? А вдруг не им?

А самое главное – Васильев. И эта идиотская надпись на фотке. И Танькин телефон. Ну просто катастрофа! Тот, кто найдет книжку, составит полное и подробное впечатление о том, какая придурошная и самонадеянная эта девочка – Танька Вегас. Проклятый Антоха!

Танька еле добралась до дому, скинула ботинки и бросилась на кровать прямо так, как была, в куртке и с рюкзаком. Таким, как она, лучше вообще из комнаты не выходить, не совершать таких концептуальных ошибок. Только тогда есть шанс остаться в своих собственных глазах умной, красивой, интересной и полноценной. Любой выход в люди всегда заканчивается катастрофой. Так зачем?

И даже социальная сеть не спасает, потому что если ты не в ладах со своим внешним видом – так это отобразится на первом же селфи и ты просто не заметишь, что не так, как уже налетят шутники с юмором: «Вегас, а что это у тебя из-под майки торчит». Да ладно селфи, его можно просто не делать, но ведь каждый считает своим долгом отметить тебя на своей фотке – и вот ты уже красуешься в ленте в разных, например, носках, которые, оказывается, видны из ботинок, а ты-то надеялась, что это будет незаметно.

Вот так соберешься к Волкову, а у тебя ни одного парного носка. Разве можно так жить? Тем более что Волков уже два часа как не перезванивает.

Тут Танька не выдержала и стала плакать.

* * *

Вот бы взять и поехать в Питер. Брошенных автомобилей на улицах сотни тысяч: бери любой, езжай, пока не выйдет весь бензин, пересаживайся в следующий. Когда-то я закончила автошколу, но ездить боялась, а теперь бояться совершенно нечего. Карт, правда, нету, и навигатор не включишь, но знаки на дорогах остались, и даже если где-то скрылся в зарослях совершенно ненужный теперь «Опасный поворот» или «Запрещение обгона», даже если смылась дождями бессмысленная в отсутствие других водителей разметка, огромные щиты с указанием направлений на крупные города никуда не делись, стоят и будут очень рады увидеть меня на дороге.

Я примерно представляю, как туда ехать: отсюда на Светлогорск по старой трассе, которая как раз пройдет через бабушкину деревню, мимо дома, в котором прошло самое счастливое детство на земле, потом второстепенными дорогами, вдоль которых свешиваются темно-зеленые тополиные ветки, минуя Бобруйск, на Борисов, оттуда – на Лепель, странный городок в белорусских дебрях, куда по одноколейке раз в день ходил раньше тихенький старенький дизелек, всегда переполненный охочими до озерных лепельских красот туристами, оттуда на Полоцк, и вот уже Россия, Опочка, Остров, Псков, по дороге свернуть в Пушкинские Горы, никогда там не была, а всегда мечтала, вернуться на трассу, полдня мчать до Луги, и вот уже близко: Гатчина, Колпино, Питер.

Наверное, это очень страшно – безлюдный Питер. Теперь его населяют призраки, они выбрались из темных углов и ходят по улицам, шурша платьями, позвякивая шпагами. В Михайловском замке неприкаянно бродят Павел Первый и Николай Зубов, они никак не могут понять, как оказались оба в той последней ловушке, из которой не бывает выхода, они бродят по длинным коридорам замка, глаза их скользят по обветшалым стенам, разгадки нет, потому что ни один из них не знает всей правды. Те, кто знает, играют в одном из залов в покер, один и тот же изматывающий покер с бесконечными стритами и каре, вот Никита Панин, вот граф Пален, а вот и Александр Павлович, император российский, добродушный дядька в расстегнутом мундире. Он никого не убивал, но все знает – играть ему теперь, не переиграть. От убийства Павла Первого не осталось никаких достоверных документов – записка да письмо, все остальное – враки современников, пересказы пересказов тех, кто что-то когда-то слышал даже не от самих заговорщиков, а от их знакомых. Всегда было страшно представлять объем знаний, который уходил в могилу вместе с такими покойниками, как граф Пален. Целую библиотеку романов можно было бы написать.

А в Летнем саду гуляния: заботливые няни с нарядными детьми, толкотня возле памятника Крылову, чинные прогулки по аллеям, художники на пленэре, маленький Женька Онегин бросается палками в лебедей, пока его французский гувернер нежно щебечет с девушкой в розовой шляпке. Здешние призраки милы и доброжелательны, если не вглядываться в глубину сада, туда, где двое дюжих солдат волокут топить в Мойке какую-то женщину гренадерского роста, и если бы не полный абсурд ситуации, то в женщине можно было бы признать императрицу Анну Иоанновну, которая прямо сейчас умирает в Летнем дворце, том самом, построенном в Летнем саду. В молодости Анечке предсказали, что умрет она тогда, когда увидит свое отражение без зеркала, и вот в парадном зале дворца появляется вторая императрица, она бродит по залам, смотрит из окна на Неву, Бирон бежит за императрицей настоящей, и вот они встречаются. «Кто ты?» – спрашивает Анна Иоанновна. Собеседница молчит и бледнеет. «Это моя смерть», – спокойно говорит Анна.

Много ли нужно впечатлительной женщине?

Стоит ли рассказывать властолюбивым любовникам о глупых предсказаниях?

Но дальше, дальше – пусть я вышла из машины, теперь только пешком. На Марсовом поле – квадратики рваных, кое-как вспаханных огородиков, это блокадные грядки, здесь, на скудной ленинградской земле, под обстрелами выращивают картошку. Я иду по набережной Мойки – машин здесь брошено немерено, людей давно нет, но машины продолжают толкаться и тесниться на узеньких поворотах. Вот широкие железные ворота, вот знакомый эркер, я хорошо его знаю, у его окна стоит шахматный столик, за ним Пушкин,