Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

Он сложил руки на груди так, чтобы она видела: на тонком белом пальце массивный перстень с рубиновым камнем. Кольцо великовато. Пальто великовато. Все это не носится каждый день – надето именно для Абигайль. Знак рукой. Он хотел, чтобы она увидела перстень.

Было ли кольцо на нем раньше? Абигайль не помнила. Скорее всего, не было. Он всегда был в пальто, всегда прожигал глазами завешенное окно, всегда стоял на одном и том же месте, но знак рукой сделал только сейчас. Решил, наверное, что она будет обязательно смотреть в окно, ожидая остановки.

Вдруг у нее слегка закружилась голова. Три года – эта история длится три года. Три года человек потратил на то, чтобы показать ей кольцо – без особенной надежды на успех.

Может ли она теперь не разгадать этой загадки?

* * *

Если честно, с самого хеллоуина Таньку утомляла эта книжка. Дрожащий от непонятных эмоций человек в черном пальто, каменная Абигайль, которая, вместо того чтобы влюбиться в прекрасного молодого человека и мечтать о том, как он приедет на вороном коне спасать ее из башни, путает у себя в голове какие-то комбинации, невразумительная Эммелина без характера и внешности – все раздражало. Она продолжала читать только ради той, другой книжки, которую читала Абигайль, и, поскольку никак не могла понять, по какому принципу чередуются отрывки и что они значат в общем сюжете, ей приходилось пробегать глазами и историю принцессы. Танька втихую догадывалась, что в северной башне, конечно же, сидела мать четырех девочек, и, скорее всего, король заточил ее за измену, и вот теперь дочки этой падшей женщины должны были сначала определиться со своей мечтой – и только потом выходить замуж, это называлось визуализацией, недавно для десятого проводили тренинг личного успеха. Витраж представлял из себя средневековую визуализацию, Абигайль выкладывала павлина, и все с ней было ясно. На месте короля Танька Вегас никогда бы не выпустила из башни девушку, которая смотрит на мир сквозь павлина.

Среди тех, кого любила Вегас, павлинов не было. Волков – этот был аист. Благородная глубокомысленная птица себе на уме. Прямой, неторопливый, спокойный – у Таньки опять ухнуло в пятки сердце и затрепетали бабочки в животе. Она перевела дыхание.

Антоха – ну этот, понятно, воробей. Прыгает, суетится и с каждой крошкой делает вид, как будто он только что открыл новую планету в Галактике, и теперь чирикает с героическим видом, держа ее в клюве.

Вот как теперь.

– Слышь, Вегас, а чего ты просто так на концерт пойдешь? Ты там с Васильевым познакомься.

– Да иди ты. Шутник. Я в зеркало на себя смотрела, да.

– Да не, Танька, ну я же серьезно. При чем тут зеркало? Может, у него друга по переписке нету. Может, ему не с кем новую песню обсудить. Знаешь, как артисты с поклонниками общаются? Как с друзьями – если поклонники активные.

– Антоха, отстань. Что за бред! Мне что, забраться к нему на сцену и сказать: «Здравствуйте, Саша, я чемпион мира в дружбе по переписке?»

– Что ты такая прямая, как тоннель в мет-ро? Смотри! – Антоха выхватил из Танькиного дневника фотографию Васильева и крупно написал на обратной стороне: «Фанклуб Беларусь-Сплин, руководитель Татьяна Вегас» – и Танькин телефон.

– Идиот! – Танька почти плакала. – Я специально распечатывала, это моя любимая фотка, я хотела подписать у него, придурок!

– Так ты всю жизнь просидишь у Волкова в запасных, – скривился Антоха. – Если ничего делать не будешь. Сама ты идиотка, Вегас. Помогаешь тебе, помогаешь, а ты все равно как психопатка. Ни толку с тебя, ни благодарности.

Танька проглотила ком в горле и отвернулась к окну.

Опять плакать было лень.

Придется сегодня смыться с классного часа и поехать в «Карандаш» распечатывать новую фотографию. Хотя Антоха был прав – бесплотные мечты надо или претворять в жизнь, или выбрасывать из головы. Танька попыталась представить себе, как она вела бы себя, если бы ей и вправду позвонил Васильев. На этом месте в голове ее выключились все картинки – и остался один страшный белый лист, и на листе этом слабо проступали Танькины контуры, невнятные и несимпатичные, была заметна волнующая пустота в районе мозга и одно только глупое выражение влюбленного идиотизма на лице. Не звони мне, Васильев, не совершай ошибки.

На классном часе собирались говорить про любовь. Тема сама по себе ничего, если бы не Крыса Алексеевна. Она, конечно, превратит ее в унылую жвачку про инфекции, передающиеся половым путем, СПИД и современную молодежь. В такую жвачку она умудрялась превратить любой классный час: тысячный раз воспроизвести содержание плакатов, которые висели возле учительской вот уже несколько лет, привычно повышая голос на словах «смертельно опасно» и «подростки не думают». Ее монотонный голос с профессиональными интонациями разливался по классу, как гудение большого шмеля, и говорила она гладко, но так скучно, что хоть ты пойди и назло ей немедленно чем-нибудь заразись половым путем. Тут Вегас вдруг воочию представила себе кухню Волчка, его сильные руки – и, вздрогнув, опять страшно пожалела, что сбежала тогда от него.

Если бы у них с Волчком что-то было тогда, сегодня Вегас была бы совсем другой. Она была бы смелее и увереннее и даже, возможно, сунула бы Васильеву подписанную Антохой фотографию, потому что девушка, у которой уже «было», имеет твердое и неоспоримое доказательство своей состоятельности. Так искренне думала Вегас, несмотря на горы перечитанной литературы, в которой девушки были состоявшимися вовсе не по факту «что-то было», а по наличию белокурых локонов и стройных станов. Вот эта странная Абигайль, например. Она вообще не страдала от комплекса неполноценности. Хоть ее в те же самые пятнадцать еще никто не целовал.

Тут Вегас опять вспомнила Волчка, и все ухнуло внутри и поплыло.

И, как обычно бывает – спасибо визуализации, – в класс заглянул Волчок, безошибочно нашел глазами Таньку, спокойно минуя пульсирующую автоматными очередями траекторию взгляда Боярышевой, и шепнул так, что услышала и поняла одна Вегас: «После шестого жду внизу».

Поняли, конечно, все: и Боярышева, и Антоха, и даже, наверное, Крыса Алексеевна – но что это меняло?

Они только успели свернуть за гаражи, которые как будто специально были налеплены вокруг школы, чтобы несчастным, замученным классными часами детям было где постоять и пожить оголтелой самостоятельной жизнью, как Волков схватил Таньку за плечи, прижал к кирпичной стене – и она опять провалилась в какую-то мягкую вату. Все, что в ней кипело и бушевало все это время, теперь медленно выходило наружу через какие-то неожиданные поры, которые открывались по всему телу. Таньке казалось, что они стоят в огромном облаке из кипящего пара, и никто их