Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

снимала квартиру, Ленкина – обитала у бабушки с дедушкой. Танька и Боярышева обе знали ту мифическую песочницу, в которой, де, они обе играли в доисторические времена своего детства. Помнила Танька и большущий зал в квартире Боярышевых – у них можно было выбрасывать на пол все игрушки из всех коробок и копошиться в них до ночи. У Таньки так делать было нельзя, поэтому у них и не играли. Потом они разъехались – Боярышевы построились, Танькина мать кое-как купила квартиру, но все в пределах родной Малиновки, так что виделись часто, в садик доходили вместе, в школу разом пошли. В общем, считалось, что Танька и Ленка – лучшие подруги. Но разве это дружба? Разве они обе выбирали друг друга? Сходились характерами? Мчались друг к дружке за помощью и поддержкой? И вообще, делали ли они хоть что-нибудь, что предписывает лучшим подругам каждый приличный подростковый журнал? С Антохой у Таньки было гораздо больше общих тем для поговорить, чем с Ленкой.

Проклятый Антоха – тут Вегас потеряла Ленкину ниточку и зацепилась за эту, неприятную, цепучую, оставляющую повсюду черненькие волосинки. Зачем он так? Вообще-то, если подумать, Антоха тут выступил посланцем мироздания, потому что Танька нарочно забыла, что у Ленки с Волчком что-то вроде как намечается, и нарочно же провела сама с собой молниеносную разъяснительную беседу на тему «Боярышева мне не подруга». То есть на самом деле в Антоху сегодня утром просто вселилась Танькина совесть – с тем же самым чемоданом, с которым она из Таньки в день хеллоуина выселилась.

А может, потянула Вегас за черный ниткин хвостик, Антоха просто ревнует? Это же ведь с ним Танька обычно наворачивала круги по Малиновке. Эта мысль обрушилась на Вегас во всей своей простоте и величии. Ну конечно. Ну какое дело Антохе до Боярышевой и морально-нравственных аспектов женской дружбы? Он просто проиграл Волкову. Вот и все.

Таньке стало одновременно легче и тяжелее. Легче – потому что совесть временно села на свой чемодан и сидела в сторонке, позевывая и явно не обращая на Вегас никакого внимания. Тяжелее – потому что иметь дело с ревнующим Антохой почему-то не хотелось. Мысли о нем грозили подвинуть в Танькиной голове мысли о Волчке, а Танька ими слишком дорожила.

Внезапно Вегас вскочила, распахнула окно и высунулась на улицу. Надоело все. Не буду распутывать. Пусть живут все как хотят. А я люблю Волчка и буду делать все, что он скажет. Скажет – буду по Малиновке гулять, скажет – буду Боярышеву рядом с ним терпеть, скажет – буду в уголке плакать, а скажет – на концерт пойду.

Совесть на чемодане удивленно подпрыгнула и заморгала глазами.

* * *

«Эмми, а что говорит молочница? Кому она носит молоко в северную башню? Однажды я слышала, как в той башне кто-то пел – некрасивую песню, на нескольких нотах, какой-то страшный и простой мотив, а еще как-то слышала плач. Это были звуки именно оттуда – я думаю, голоса Лилианны и Урсулы должны быть высокие и звонкие, а это был низкий, резкий голос, как будто старушечий. А ты слышала что-нибудь?

И я хочу, чтобы ты рассказала мне про тот день, когда нас заперли в башнях».

Раньше Абигайль ни за что не соглашалась слушать эту историю. Эммелина много раз спрашивала: помнишь ли ты что-нибудь? И Абигайль всегда отвечала: не хочу об этом говорить. Ей было очень страшно: казалось, как только она услышит правду, то не сможет дальше спокойно жить в своей комнате. Иногда ей бывало очень грустно в своей тюрьме, но чаще – она бывала довольна: здесь зимой было тепло, летом – прохладно, сюда приятно было возвращаться со стылой площадки зимой и с раскаленной площадки – летом, здесь были ее пяльцы и ее мольберты, небо и поля за окном никогда не давали скучать, а павлин наполнял жизнь смыслом. Она никогда не думала всерьез убежать, не мечтала о спасителях или землетрясениях, о чем часто мечтала Эммелина. А сегодня она вдруг поняла, что уже больше не боится правды – ей не захочется наружу. Даже имея в виду молодого человека в черном пальто. То есть не «даже», а «тем более». Ей вдруг захотелось узнать, насколько надежна ее башня и сможет ли она выдержать натиск. Какой натиск, от кого – этого Абигайль не знала, но чувствовала опасность.

Она перебирала стекла, выбранные накануне в лавке. Все они были ровные, аккуратно обрезанные квадратами, утреннее солнце ласково трогало их, пробиралось внутрь, переливалось и таяло. Вот это ультрамариновое пойдет на глазки́ в хвосте – они должны выглядеть выпуклыми, таинственными, как драгоценные камеи в малахитовой оправе. Это изумрудное – на хвост. Здесь придется поработать: переплести свинцово-стеклянное кружево перьев так, чтобы хвост получился богатым, но не слишком подробным в деталях. Абигайль боялась мелких стекол: над ними можно просидеть несколько лет. Не то чтобы она торопилась. Просто хотелось скорее смотреть на мир через павлина.

И небо, и поля, и далекие леса – все станет таким, каким захочет эта роскошная птица. Вон на том огромном дереве, наверное, расцветет ультрамариновая камея павлиньего хвоста, а на этом поле в снежную зиму зажгутся рубиновые огоньки его глаз. Солнце будет прислуживать ему, раскрашивая пол в комнате в те цвета, в которые скомандует этот горделивый красавец, – и Абигайль сможет подставлять руки и ноги лучам, и руки будут кроваво-красными, а ноги – малахитово-зелеными.

А вот обычное прозрачное стекло. Так сквозь перья хвоста кое-где будет просвечивать небо.

Абигайль снова вспомнила незнакомца, и так явно, как будто увидела. Она отложила стекло обратно в ящик. Не думать об этом человеке дальше не было никакой возможности.

Чего он хотел? Почему устраивал затор на дороге именно перед каретой Абигайль? Эммелина, скорее всего, не видела его. А сестры? Караулил ли он Лилианну и Урсулу? Ах, почему она только сейчас догадалась, что можно было спросить у кучера – вдруг он бы ответил? Главное, правильно поставить вопрос. Впрочем, подумала Абигайль, жалеть не стоит: вряд ли бы она успела схитрить и спросить кучера так, чтобы он совсем ничего не заподозрил. Спросит в следующий раз, год – вполне достаточный срок для составления вопросов любого уровня хитрости.

Видел ли он Абигайль? Нет, не видел. И Абигайль, и Эммелина много раз проверяли, выходя из лавки и держась за дверцу кареты: сквозь густую сетку на стекле не было видно ни оставленной внутри сумочки, ни повешенной на дверцу цепочки с крупным кулоном. Бессмысленно было бы надеяться рассмотреть за этой сеткой лицо. Значит, незнакомец не планировал увидеть ее. Он хотел, чтобы она увидела его.

Бледное лицо, черное пальто. Слишком хорошо для простолюдина, слишком просто для дворянина. Человек заметный, но с минимумом деталей. Такого даже не вплетешь в витраж – черное стекло, белое стекло, две-три