Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

воспоминаниях каждую миллисекунду этого вечера. Вот это вот чувство падения в пропасть, оборвавшееся сердце, и бездна под ногами, и только руки Волчка, и только этот бесконечный поцелуй, в котором растворяешься, как хорошо размешанный сахар растворяется в горячей воде крепкого чая… Теперь, когда Танька с утра хватала наспех только-только заваренный чай, по телу бежала та же волна, которая качала ее тогда на кухне. Вот так и чаю теперь не попьешь, с ума сойдешь, и когда же это кончится, огорченно думала она и открывала на телефоне волчковскую страницу в соцсети. Все личные фотографии и все надписи на его стене были выучены наизусть еще до хеллоуина, но теперь все имело совсем другой смысл: вот этими руками он ее обнимал, вот этими губами целовал.

Почему он это сделал, Вегас не знала. Подумать о том, что она, Танька Вегас, нравилась ему, Степану Волкову, – это было невозможно. Проще представить, что на концерте «Сплина» Васильев со сцены заметит наконец в первом ряду фанзоны свое альтер эго, протянет ей руку, вытянет на сцену, посадит на колонку – а после концерта увезет с собой, и будут жить они долго и счастливо.

А на третий день Волков зашел к ним в класс, у всех на глазах подошел к Таньке, сел рядом с ней за парту и сказал, глядя прямо в глаза:

– Тань, моей мамке на работе два билета на «Сплин» дали. В декабре, в «Арену». Пойдем?

Мамка Волкова работала в «Беларусбанке». У него всегда были билеты на любые концерты.

Вегас нашла в себе силы посмотреть на Волкова – первый раз после хеллоуина – и сказать вроде как банальным, обыденным тоном веселой обыкновенной девочки:

– Конечно.

– Здорово. Я боялся, что ты откажешься. Двадцать второго в восемь. Но я тебе еще напомню. Не уходи сегодня после физики. Подожди меня.

И вышел.

Когда реальность так рифмовала детали Танькиных мечтаний, не верить в благорасположение мироздания не было никакой возможности, согласитесь.

* * *

Каждый раз это было одинаково – и каждый раз волшебно. Тихий щелчок в замке – значит, служанка отперла дверь, – и Абигайль уже на лестнице. Сегодня она бежит не вверх, на площадку, а вниз: двенадцать крутых ступеней, площадка, еще двенадцать, еще площадка, повороты винтовой лестницы головокружительны, так и хочется держаться за стены, но они покрыты зеленым мхом, поэтому нужно просто быстро-быстро бежать вниз и не слишком подаваться корпусом вперед.

Вот и дубовая дверь – она теплая, как будто живая, и она тоже радуется. Несколько раз Абигайль тайком спускалась к ней, вместо того чтобы подниматься на площадку, но дверь была ледяной, хмурой и недовольной, стоять рядом с ней было страшно, а чтобы открыть – нечего и мечтать. Но в дни, когда Абигайль ездила в лавку, все менялось: одно только прикосновение руки, и дубовая тяжесть распахивалась, и в лицо Абигайль ударял свежий весенний ветер.

От порога до наглухо закрытой кареты ровно двадцать два шага по каменным плитам, вокруг которых пушистится зеленая травка. Абигайль идет быстро, потому что вообще-то ей хочется даже подпрыгивать, хотя, конечно, стоило бы идти помедленнее – и по травке. Когда еще по травке походишь?

Дорогу в карете Абигайль тоже любит, хоть окна и затянуты густой черной сеткой. Абигайль за этой сеткой не видит никто, но ей видны и изумрудные поля, и полупрозрачные леса, и зубчатые городские стены, и дома, и площади. Карета мчится быстрее ветра, но по дорогам все равно стоят зеваки: все знают, что в этот день королевские дочери едут в лавку к Мауриньо.

Абигайль приникает к стеклу. Эти поля и леса она каждый день видит с площадки башни, но с высоты все это кажется открыточно красивым, а вблизи – рваным и пестрым, и ей еще ни разу не удавалось узнать через окно кареты те места, которые выучены наизусть во время прогулок.

Она жадно вглядывается в платья и шляпки девушек, замерших на обочинах в надежде рассмотреть принцессу. Юбки пышнее прошлогодних, каблучки – тоньше и выше, а вот прически – проще, развитые локоны, легкие заколки, понятные линии. Абигайль даже расстроилась: ее тщательно продуманная и сотворенная прическа была явно старомодной.

Но – ах! Сердце Абигайль почти останавливается. Сейчас будет тот самый перекресток, о котором знает только Абигайль – и еще один человек. Впервые это случилось три года назад – и в прошлом году повторилось в тех же подробностях. Абигайль напряженно вглядывается в сетчатое окно. Вот они, два белых каменных дома, кружевная деревянная часовня, длинное желтое приземистое здание складов, особняк с розовой башенкой… Да! Так и есть! Слышится шум, стук копыт по мостовой, перед каретой тащат какую-то тяжесть, на улице затор, кучер ругается, лошади, остановленные среди горячей скачки, нетерпеливо перебирают ногами… Абигайль расправляет складки сетки. На углу улиц стоит высокий черноволосый человек в наглухо застегнутом пальто. Руки скрещены на груди, бледное лицо сосредоточено, глаза горят напряжением и кажутся угольно-черными. Он смот-рит прямо на Абигайль, словно видит ее сквозь сетку. Сегодня он выглядит бледнее и стройнее, чем в прошлый раз. Пальто ему явно великовато. Он взволнованно дышит. Огромный перстень с рубиновым камнем, кажется, вот-вот соскользнет с тонкого пальца. Он делает знак рукой – то ли машет вслед карете, то ли шлет тайный поцелуй, то ли крестит Абигайль, но улица уже свободна, карета дергается, и Абигайль, не удержавшись, падает в темноту бархата. Он пришел. Он не забыл. Он все это устроил. Кто он такой?

Но Абигайль не останавливается – у нее будет целый год, чтобы перебрать всю дорогу по секундам, по миллисекундам, по картинкам, по запахам и звукам. Она прячет встречу с незнакомцем в укромный уголок сердца – и снова всматривается в окно. Рыночная площадь, карусель, узкая улица, рябь канала, фонарь, аптека… Все. Приехали. Лавка.

Карета становится вплотную ко входу. Хозяин, уже немного усталый, но ласковый и радушный, встречает еще одну венценосную покупательницу. У Мауриньо сегодня тоже особенный день, и старик преисполнен важности.

Не зря Абигайль подозревает его в колдовстве. В этой лавке – две комнаты в полуподвале старого каменного дома – можно отыскать что угодно. Узорчатые сундуки, полные драгоценных камней и разноцветного стекла, рулоны тканей, тесьму и витые золотые и серебряные шнуры, ажурные кованые подсвечники немыслимых сюжетов, кружева, шелковые ленты, искусственные цветы, такие нежные и такие настоящие – на листочках дрожат капельки бриллиантовой росы… Абигайль уже знала: она все равно не успеет обойти всё, хотя комнаты – на три-четыре шага.

– Мауриньо, мне нужен павлин…

Она точно знала, что старик ее поймет.

И он понял.

* * *

Танька лежала на кровати лицом к стене и