Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

городе об этом будут говорить целый год до следующего раза – в чем приехала в лавку Мауриньо каждая из четырех королевских дочерей. Эммелина писала, что молочница, с которой она иногда разговаривает, знает наизусть все наряды каждой из принцесс за все годы заточения. Поэтому пять часов – это совсем, совсем немного.

Уже через три часа Абигайль была совсем готова. Румяна, локоны, шляпка, колечко. Так, сесть на краешек кровати, чтобы не измяться. Два часа ожидания. Легкий стук каблучков за дверью, на винтовой лестнице вниз, скрип двери, ржание лошади, сухой щелчок бича и грохот колес по брусчатке – это уехала Эммелина. Два часа ждать.

* * *

Первым был, конечно, Гомер.

Африканец и австралиец, поймете ли вы меня? Думаю, поймете. Вы одни знаете, как мне хочется написать: «Первым был Янка Пярун, древний белорусский песняр». Почему бы, в конце концов, и не исправить историческую несправедливость, из-за которой наши песняры должны были сначала вгрызаться в свою бесплодную землю, отвоевывать свои болота от многочисленных врагов (и кому они зачем сдались?) и только потом – думать о литературе? Хорошо было Гомеру: вот тебе бесплатная рыба, вот тебе бесплатные оливки, вот тебе солнце и круг-лый год комфортная погода.

Но если бы первым писателем был белорус, она была бы совсем другой. Поэтому не будем врать. Во вранье всегда запутываешься – даже когда пишешь сама для себя.

Итак, первым был Гомер.

Все, что было до него – шумерские таблички и египетские папирусы, китайские своды и персидская вязь, – все это было безымянным, а литература – это все-таки автор. Что есть книга, как не мир, увиденный чьими-то глазами? Когда я не знаю, чей это взгляд, я не могу понять, что это за мир.

Даже в случае с Гомером, который, еще неизвестно, был ли на самом деле.

Ведь после пожаров, которые уносили с собой Античность, после чудовищной катастрофы в Александрийской и Пергамской библиотеках книг почти не осталось – плохие копии, переписанные жадными и торопливыми библиотекарями, самодельные рукописи завзятых читателей, школьные прописи, по которым, как и сейчас, ученики зубрили правила на примерах из великих произведений… Да, оттуда мы их и знаем, тех, с кого все начиналось: из прописей. Сегодня, чтобы восстановить всего Пушкина, нужно спросить у меня, что я помню наизусть (две первых главы «Онегина», с десяток стихов и первая строчка «Пиковой дамы», и это нам еще со мной повезло, а на индийца с австралийцем – никакой ведь надежды). Возможно, где-то по чердакам отыщутся старые школьные тетрадки с упражнениями: «Вставьте пропущенные буквы». Это страшно. Но так было со всей Античностью. Мы знаем ее именно так – вот в таких убогих отрывках.

И все-таки среди всего этого сохранился Гомер. Я не запишу для тебя, пришелец, ни строчки по-гречески. Да и по-русски я помню только одну: «Гнев, о Богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына». Но поверь мне на слово – это было великолепно.

Гомера запомнили и донесли до потомков потому, что он умел сказать словом то, что остальные – просто видели. Вот Андромаха прощается с Гектором. У нее на руках маленький сын. Эти троянцы, знаете, они так трогательно воевали: Гектор с поля боя сбегал домой поесть, а когда бежал обратно на войну, случайно встретил жену с сыном – те гуляли. Младенцам и в древней Трое положено было гулять перед сном. И вот они стоят у ворот, за которыми война. Описать это можно по-разному. Можно удариться в пафос и проклинать врагов, ибо это последняя встреча влюбленных – через страницу Гектор падет в схватке. Можно опустить подробности и сосредоточиться на речах, заставляя героев говорить прокламациями и лозунгами. А можно – как Гомер: вот Гектор склоняется над сыном – тяжелый шлем нависает над малышом, перья щекочут его, младенец пугается и начинает плакать, тогда отец снимает эту тяжеленную штуку и целует сына. Тот успокаивается. Андромаха прижимает мальчишку к себе. Гектор кладет руку ей на плечо. Они улыбаются друг другу, говорят какие-то бытовые, ничего не значащие в историческом плане слова: «Ты поел?» – «Да, милая, салат удался!» – «Скоро будешь?» – «Да, только отбросим греков к береговой линии – и сразу назад». – «Хлеба по дороге захвати». В глазах Андромахи – любовь, надежда и волнение. Вдруг появляются слезы. «Да что ты, дорогая, не плачь, я скоро». Со скрипом открываются ворота – и Гектор уходит в гомерову Вечность.

Книги Гомера читались как дневники. Причем свои собственные. Казалось, это ты видел и слышал все то, о чем написано на странице. И хитроумный Одиссей, и верная Пенелопа, и пьяные женихи, и тупоумный Циклоп – я чувствую запах пота Одиссеевых товарищей, смрадное дыхание Сциллы и сухой шелест железных перьев стимфалийских птиц. Сегодня не каждый писатель пишет так, как Гомер. А ведь это девятый век до нашей эры. Никаких филфаков и литинститутов.

Это Гомер первым решил, что человек будет мерой всего. То есть решил, кажется, кто-то другой, но Гомер с этого начал литературу. Поэтому мы всегда знаем, как выглядели, как пахли, как смеялись и как плакали его герои. Так пойдет и дальше во всей послегомеровской литературе. Она вся будет о человеке.

Но это в Европе.

Потому что на Востоке первым был вовсе не Гомер.

* * *

Кстати, о Гомере. Вы никогда не пробовали его читать в минуту жизни трудную? А зря. Очень помогает. Этот медлительный дактиль, этот бесконечный список кораблей… Танька пользовалась Гомером как успокаивающим – никогда не могла запомнить сюжет, но улавливала ход Гомеровой мысли. Поговорить об этом ей, к сожалению, было совсем не с кем: Антоха изобрел бы какую-нибудь изящную шутку, Сырник обязательно ругнулся, а Боярышева просто фыркнула бы. Что же касается Волкова, то рядом с ним мысль о Гомере вряд ли возникла бы.

Два дня Вегас лечилась Гомером, пробиралась в школу тайными тропками, не выходила из класса и не бегала в буфет, лишь бы минимизировать риск встречи с Волчком. Он несколько раз заходил к ним в класс на перемене, переговаривался с парнями, пристально смотрел на Вегас, а Вегас буравила глазами что-нибудь подходящее на парте. Она купила себе вчера пять пар новых, безупречно одинаковых носков, она никогда больше не будет носить колготки под джинсы, она всегда – и сегодня тоже – станет носить белье только комплектами, а не черные трусики с белым бюстгальтером, а то и похуже, она теперь идеальна под одеждой и готова на все, но, дорогие мои, разве можно войти в одну и ту же реку дважды? Волчок ее не простит, это точно. Ничего такого больше не будет. К черту носки, пусть ими подавится стиральная машина.

Она снова и снова вспоминала эту кухню, протерла до дыр в