Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

на пороге, боясь пропустить интересное и не желая погрязнуть в тупом ожидании. Кто-то лихорадочно перебирал телефоны в коробке, вылавливая свой, потому что во «ВКонтакте» становилось веселее, чем в квартире. Антоха усадил в кресло Боярышеву, примостился рядом на ковре – и втирал ей что-то насчет смысла жизни. Сырник торопливо совал руки в рукава куртки – провожать Манюню, симпатичную толстушку из параллельного. А Вегас – она мыла посуду.

Это вообще был Танькин принцип: в любой непонятной ситуации в гостях вымой посуду. Топтаться у порога в бессмысленном ожидании, что Волков подойдет хотя бы чмокнуть на прощание, а он не подходит, и уходить уже надо, но надежда все никак не умирает последней, – это пошло. Развалиться в кресле по примеру Боярышевой – это талант нужен. Уйти просто так – тоже обидно. Когда еще выпадет случай? В общем, посуда в раковине иногда бывает очень кстати.

И тут вокруг Таньки стало как-то очень напряженно. Прямо было слышно, как что-то потрескивает – какие-то разряды. Вегас не надо было даже оборачиваться, чтобы понять, – зашел Волков. Вокруг него ничего не трещало и не напрягалось. Он был совершенно спокоен и нечеловечески красив. Не надо было даже смотреть на него, чтобы знать, что он таков и есть. Волков плотно закрыл за собой дверь кухни, подошел к подоконнику, присел на него. У Таньки подкосились ноги и мелко затряслись руки. В таких ситуациях отлично помогает маленькая щеточка для мытья бутылочек – и Вегас немедленно стала отчищать с ее помощью чайный налет на чашке.

– Тань, брось ты это дело, – сказал Волков, и Вегас послушно закрутила кран, поставила на полку чашку и пристроила щетку в уголок. – Иди-ка сюда.

Не поднимая головы, Танька подошла к подоконнику и остановилась в десяти сантиметрах от Волчка.

– У тебя костюм отличный, Таня. Ты молодец. Тебе идет.

Вегас заподозрила неладное:

– Ты издеваешься, Волков, да?

– Да перестань. Что ты дикая такая?

Что было дальше, Танька никак не могла вспомнить, хоть и силилась со всем старанием вечной отличницы. Здесь был какой-то минутный провал. Черная дыра. Она очнулась – и поняла, что они с Волчком целуются.

Целоваться Вегас умела. Когда-то после восьмого класса они с подружкой сутки напропалую учились: сначала на помидорах, сочных, мягких, плюющихся семечками, но послушных, а потом и друг на дружке. Теперь все было как-то по-другому, и те давешние помидоры разве что позволяли Таньке чувствовать себя не совсем уж первоклассницей. На какие-то мгновения она сосредоточилась на технике, поняла, что именно делает Волков и почему именно у нее падает в пятки сердце, но тут все опять уплыло в мягкие и темные тартарары, и Вегас растворилась в пространстве.

Волков оторвался от нее, серьезно и спокойно посмотрел в чернющие от переживания Танькины глаза – и они продолжили в том же духе. Волчок обнимал ее крепко, по-хозяйски, рука скользнула под гольфик, за пояс джинсов…

«Сейчас он поймет, что я ношу колготки под джинсы!» – с ужасом поняла Танька.

Она вздрогнула, одеревенела, выпуталась из объятий и опрометью бросилась в коридор.

– Таня, ты куда? – Волчок с непривычным для него растерянным выражением шел сзади. – Тань, перестань, я не буду ничего, ты что?

– Я домой, мне надо, – пробормотала Вегас, неловко сунула ноги в сапоги, присела, чтобы застегнуть обувь, оторвала собачку от замка, слезы выступили у нее на глазах. Она выпрямилась. Волков смотрел на нее с удивлением. – Где моя куртка, ты не знаешь? – спросила она шепотом, чтобы не было слышно, что к горлу подступил скользкий ком.

– Вот она, Таня. Ты последняя уходишь. Никого больше нет. Останься еще на полчаса. Я ничего с тобой не сделаю.

– Мне надо, я побежала. Пока, – шепнула Вегас куда-то в плечи Волчка и выскочила на лестничную площадку.

В метро она еле-еле отдышалась, вытащила из сумки книжку и уставилась в нее невидящим взглядом сквозь горькие слезы.

* * *

Сегодня она едет в лавку! Значит, с того раза прошел ровно год. Ничего страшного, всего лишь триста шестьдесят пять раз лечь спать и триста шестьдесят пять раз проснуться. Когда Абигайль нужно было представить время, она всегда пользовалась простыми вещами: тридцать раз раздвинуть шторы – вот и месяц пробежал, девяносто раз задвинуть – вот и зима закончилась. Абигайль вскочила с кровати и отдернула шторы: сначала правую, потом левую. Занимался день: там, за восточными башнями, вставало солнце, здесь, в окне Абигайль, пока еще досыпала весенняя ночь, но из-под замка уже сочился рассвет, на поле лежал розовый отблеск, и в воде серебрились спины воображаемых рыб. Абигайль задохнулась от счастья: сегодня в лавку!

Она бросилась в дальний угол комнаты, где утром всегда стояла чистая вода в медном кувшине, плеснула на лицо, шею, плечи, хорошенько растерла щеки, станцевала тур вальса (это был вальс?) и упала еще немножко поваляться в постели. Все эти хрустящие кружева и нежный шелк, дымка балдахина над головой, стрельчатые своды высокого потолка, резные стройные колонны, державшие на себе арки, широкий подоконник, на котором можно было сидеть с книжкой, опершись на толстую, шитую золотом подушку, – сегодня все это казалось Абигайль таким любимым и таким прекрасным, что внутри даже что-то заболело, сжавшись в умилении.

Абигайль вскочила и рывком отдернула шторы второго окна. В окнах сестер и в том окне, за которым жил кто-то неизвестный, тоже волновалась еле заметная отсюда жизнь: передвигались легкие тени, всплескивали шелковые простыни, мелькали фарфоровые блики. Они смогут даже мельком увидеть, вернее, представить друг друга, когда карета Абигайль на всем ходу промчится по дороге к замку, а карета Лилианны, грохоча по булыжнику, устремится в лавку. Когда Абигайль подойдет к двери своей башни, она краем глаза увидит платье Урсулы, выходящей к своей карете. А из северной башни в лавку никого никогда не возят.

Но это ничего, это грустное, о грустном сегодня не надо. За деревянными ставнями, скрывающими небольшое окошко в глубине, слышится стук и скрип подъемного механизма – это завтрак. Абигайль распахивает ставни – на деревянном поддоне стоит кружевной мельхиоровый поднос, сервированный по-утреннему: ароматный травяной чай в высоком фарфоровом заварнике, румяная булочка, малиновый джем. Честное слово, она бы завтракала так до скончания века – что может быть лучше малиновой сладости и пшеничного хруста, соединенных с чайным совершенством?

Одеваться! У нее есть еще целых пять часов, чтобы как следует нарядиться, – ведь ей придется идти через площадь, она будет совсем-совсем пустой, но по периметру в оцеплении будут стоять солдаты, и каждый будет жечь ее своим взглядом, и зеваки с крыш станут разглядывать ее, и пусть это всего минута, но в