Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

Волков оторвался от Таньки, серьезно посмотрел ей в глаза и сказал утвердительно: «Приходи завтра ко мне. На фильм, например. Мои к тетке на дачу уезжают». И Танька кивнула.

Она совсем забыла, что завтра ничего не могло получиться, потому что тетка была не только у Волкова, тетка была и у Вегас, и как раз завтра она приезжала к ним из немыслимо далекого Владивостока на день, и уйти было никак невозможно.

И когда назавтра ей пришлось звонить Волкову и объясняться дурацкими словами про тетку и Владивосток, не было на свете человека несчастнее Вегас, потому что вчистую ситуация выглядела просто ужасно. Никакой романтики, один сплошной классный час. Волков выслушал сбивчивую Танькину скороговорку и спокойно сказал: «Хорошо, Таня, не волнуйся, я все понял».

И стало еще хуже, потому что вышло, как будто Вегас волновалась из-за того, что ей сегодня не выпало сходить к Волкову, и Танька теперь выглядела совсем дурой. Антоха полностью прав. Никакого личного счастья у таких нескладех не бывает никогда.

Конечно, весь этот день она искренне ненавидела маму, тетку, Владивосток, Волкова, Антоху, грубила за столом и почти не выходила из комнаты, и только Васильева она не могла ненавидеть, потому что он пел в наушниках – и почему-то становилось легче.

* * *

«Эбби, я тоже не очень хорошо помню тот день, потому что все случилось внезапно – не было никакой предварительной подготовки, не было никакого шепота или многозначительных взглядов за спиной, не было ничьих слез, никаких разговоров, которые мне удалось бы подслушать, – был просто обычный день. Мы с тобой с утра уже успели разругаться из-за какой-то игрушки, ты дулась на меня в зимнем саду – там, в замке, думаю, до сих пор есть зимний сад, хотя кому он нужен? – а я читала. Нас должны были позвать к завтраку, нам обещали на десерт свежей, самой первой клубники, так что злость помаленьку испарялась и настроение у меня снова становилось хорошим. Вообще-то ты мне много крови попортила в детстве, ты знаешь это, несносная девчонка? Но я шучу, не обижайся, мне просто приятно вспоминать, что когда-то мы все были вместе. Не совсем, конечно, вместе – возиться с тобой приходилось почему-то именно мне, наверное, потому, что я была самой послушной из сестер и никогда не могла отказать няне.

И тут пришел отец, взял меня за руку и отвел в башню.

Не буду тебе рассказывать ничего о первых днях и месяцах в ней, ты была маленькой и привыкла ко всему быстрее, а мне было шесть, и я много плакала, пыталась сбежать и очень хотела умереть. А потом я стала вспоминать – все-все, что могла, – потому что так не бывает, чтобы к тебе просто пришли и посадили в клетку. Обязательно должна быть провинность – или твоя, или чья-то еще, за которой последовало наказание.

Я вспомнила, что отца мы видели чаще мамы. Я, кстати, вообще плохо ее помню – и почему-то не испытываю никакой грусти или обиды по этому поводу. Не могу сказать, что я по ней скучала тогда или скучаю сейчас, – в детстве мне было достаточно знать, что она у нас есть, сейчас мне достаточно знать, что она наказана вместе с нами и, кажется, страдает больше всех, – я думаю, что это она плачет в северной башне, потому что на ее месте, наверное, тоже плакала бы.

Отца помню хорошо – он был спокойный и надежный. Веселиться и дурачиться с ним не получалось, хотя мне всегда почему-то этого хотелось, но спокойно посидеть рядом, посмотреть, как он пишет или читает, и даже побыть в кабинете, когда он принимает каких-то важных людей, – это он всегда разрешал.

Ты никогда не задерживалась в его кабинете, а я сидела часами. Не помню совсем, что именно делал, говорил или читал там отец – помню, что я всегда листала одну и ту же книжку с картинками, там были люди, кони, перья на шлемах и высоко поднятые мечи, замки с крепостными стенами и глубокими рвами, знамена, реющие на древках, были женщины в окнах и на смотровых площадках, и все было нарисовано так подробно, так детально, что мне хватило бы этой книжки, думаю, на всю жизнь рассматривать и додумывать истории каждого, кто там изображен. Вот по ней я скучаю.

Мамы в отцовском кабинете я не видела никогда. Она не приходила, он не звал. В разговорах никогда не упоминал ее – ни плохим, ни добрым словом. Я тогда не понимала вообще, что их связывает. По-моему, их не связывали даже мы – они никогда не разговаривали о нас, не решали наши детские проблемы, не наказывали и не хвалили, все это делали няни, ленивые и равнодушные, но старательные, – у нас всегда были чистенькие и наутюженные платьица, белоснежные носовые платочки и безупречные бантики.

Клубнику мне принесли уже туда… А ты не помнишь, достался ли тебе десерт? Я помню хорошо, потому что самым страшным мне казалось, что я так и не поем клубники, но мне ее дали и давали еще две недели каждый день, и, пожалуй, это было единственным, что как-то меня утешало. Нянька приходила, что-то приносила, что-то уносила, сидела в углу и вязала или шила, с ней можно было поговорить, мы ходили на прогулку на площадку, точно так же чередуясь с тобой и твоей нянькой. По тебе я скучала очень сильно. А ты – нет: однажды мы встретились на лестнице, я бросилась к тебе со слезами и криком, а ты как-то даже испугалась и прижалась к няне.

Это все, что я помню, Эбби. Этого недостаточно, чтобы хоть что-то понимать, поэтому я очень хочу знать, что же все-таки помнишь ты. Попробуй вспомнить. Твоя Эмми».

«Дорогая Эммелина, честно говоря, я не помню ничего. Первое мое воспоминание – это солнечный квадрат на полу моей комнаты, той самой, в которой я сейчас пишу тебе. Нет, я, кажется, помню какие-то лица, какую-то суету, но дальше вспомнить не могу, как ни стараюсь.

Иногда мне кажется, что это незачем. Что я пойму, когда узнаю, какой была моя мать или мой отец, почему они поступили так, а не иначе, в какой именно день им пришло в голову сделать то, что они сделали… Что это изменит, Эмми? Сколько я помню себя, я живу в башне, и мне здесь не так уж и плохо. Я знаю, когда мне приносят молоко и хлеб, знаю, когда у меня будет свежая вода, различаю