Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

Дина, не глядя по сторонам, идет между рядами к выходу. Она, кажется, не замечает ни того, как Остров поправляет очки, пачкая мелом переносицу, ни того, как Анджела Вэта́ву пытается сдержать невольную улыбку, заигравшую на ее красивых губах, ни того, как в классе стихает привычный гул и воцаряется потрясенное молчание.

Дверь бесшумно закрывается, а Остров, все еще сжимая в пальцах увлажнившийся обломок мела, то снимает очки, то поправляет черный, в крупинках перхоти воротник, и даже спасительный учебник не помогает ему снова ухватиться за прерванную нить урока.

...После молчания, от которого никому не становится легче, опять звучит голос завуча. Она старается говорить сдержанно, по возможности спокойно.

— Дина, я в третий раз спрашиваю: до чего ты довела учителя, если он решился удалить тебя с занятий? В прошлой четверти у тебя тоже тройка по физике, а ты еще рассчитываешь закончить школу с медалью! Почему в последнее время с тобой постоянно что-то происходит?

Снова наступает молчание, и наконец, словно вырванный из самой глубины души, звучит ответ, сквозь который прорывается с трудом подавляемый гнев:

— Вы отлично знаете почему!

Завуч переходит на участливый тон человека, понимающего все, ну абсолютно все:

— Да, конечно, знаю... такое не забывается в один день... Но ты бы тоже могла быть снисходительнее. Зачем ты выводишь его из себя?

— Потому что мы ненавидим друг друга. Да я и не хочу сидеть на его уроках. Во-первых, они не вызывают у меня ни малейшего интереса, а во-вторых... я каждый раз вспоминаю, что он тогда сказал мне...

— Да, да, помню... но мы же поговорили, и он обещал не...

— Обещал... потому что он учитель, а я ученица, и это как-то не принято... Но мы все равно ненавидим друг друга!

— Дина, Дина! Я совсем тебя не узнаю! Как ты изменилась! Претендентка на золотую медаль!.. Во всяком случае, ты должна держать себя в руках...

— Нет! Не могу и не хочу! Хватит!

Она резко поворачивается и бежит к двери, толкает ее что есть мочи и, с ужасом почувствовав, что кого-то сильно ударила, цепенеет, потом произносит вдруг охрипшим голосом: «Филипп Антонович! Я не хотела... я... честное слово...» Бросается к лестнице, и старый учитель растерянно смотрит ей вслед. Вздохнув, он входит в кабинет завуча и спокойно поднимает глаза, когда та разражается возмущенной тирадой:

— Неслыханно! Какая наглость! В жизни ничего подобного... Эта ваша претендентка на медаль причинила нам больше неприятностей, чем все хвостисты, вместе взятые!.. Неслыханно!

Филипп Антонович, Филипок, как его ласково называют в классе, ощупывает вспухающую на лбу шишку и, глядя, как завуч смешно заламывает свои полные коротенькие ручки, неожиданно вспоминает глаза Дины в ту минуту, когда могильную тишину нарушили мерные слова Острова: «Ты хотела получить гонорар, тебе понадобились деньги, вот и понесла сор из избы...» Зрачки Дины тогда словно побелели, стали матовыми, лишились всегдашнего сияния, и так же стерто, бесцветно, невыразительно прозвучал ее голос: «Как вы могли... как посмели... как... я ненавижу вас... Вы — словно необитаемый остров! Остров! Остров!»

Едва войдя в двери школы, он почувствовал: что-то случилось. Коридор третьего этажа был заполнен группами старшеклассников: мальчики, размахивая руками, пытались перекричать друг друга, девочки, наоборот, шептались, сбиваясь в кучки и сблизив головы. Он заметил у кого-то газету, но не обратил на нее внимания. Только увидев пятна румянца на кругленьких щеках завуча, только услышав ее знаменитое «неслыханно, неслыханно», он понял, что дело, видимо, и впрямь не пустяковое. Не заходя в канцелярию, он направился к «своим», чтобы разузнать все из первых уст. Странная тишина остановила его в дверях. Он обнял своих питомцев взглядом, встретился глазами с Диной и сообразил, что между ней и газетой существует несомненная связь: девочка с отсутствующим выражением лица царапала ногтем чернильное пятно на парте, и казалось, ничто на свете не может отвлечь ее от этого занятия. Между тем Анна, староста, поднялась из-за стола и предложила коллективу заслушать, а затем обсудить статью, опубликованную комсомолкой Диной Бабич.

Статью? Дина написала статью?..

Филипп Антонович вошел в класс, взял газету из рук Анны, которая с явным облегчением села на место, и тихим голосом попросил внимания — он попросил внимания, хотя никто и так не смел дышать. Ровным, намеренно безучастным голосом он прочитал заметку от заголовка до подписи, потом несколько раз пробежал ее глазами, все время возвращаясь к фразе, которая показалась ему самой существенной: «Как же дошло до того, что учителя стали обожествлять ее?»

Анджелу — обожествлять?

Он поднял на нее глаза: да, держится неплохо, знает, что все на нее смотрят, вот только эта улыбка, примерзшая к губам, хм... Барышня, взрослая, чин чином барышня... она вдруг вызвала в его душе какую-то осторожную опасливую жалость. В свои шестнадцать лет она серьезна, как в шестьдесят. Но разве ее вина, что она стала такой?.. Когда она два года назад убежала из интерната после отбоя, убежала, чтобы погулять с тем отпетым парнем в бараньих кудряшках, — кстати, он снова нигде не работает; Филипп Антонович на днях видел его мать, всю в слезах, — тогда Анджелу воспринимали совсем не так, как сейчас, называли дикаркой, чуть ли не тварью, а кто-то даже предложил исключить ее за «недостойное поведение». Исключить перед экзаменами за восьмой класс!.. Филипп Антонович послал телеграмму ее матери, попросил немедленно приехать, хотя сам не знал толком, чего ждет от ее приезда.

Она явилась мигом, примчалась в школу, дождалась, пока он закончит последний урок, и, глядя на него тем же бесцеремонно-откровенным взором, который так смущал всех в ее дочери, напрямик спросила, что должна сделать Анджела, чтобы ее не считали «аморальной», «потому что я, как мать, уверена, что Анджелика — девочка чистая, порядочная, просто, приехав сюда, она как-то почувствовала себя слишком свободно, я же вам рассказывала, она жила в лесу почти одна и привыкла слушаться только меня да отца...».

Все это он знал. Знал, что этот прямой взгляд, неотразимо-притягательный для мужчин, заставлял интернатскую воспитательницу прямо-таки с пеной на губах возмущаться поведением четырнадцатилетней девочки, — но разве Анджела виновата в том, что слишком многое унаследовала от своей матери? Он сказал тогда, осмотрительно выбирая слова: девочку нужно научить... ну, что ли, смотреть скромнее, опускать глаза... ходить... э‑э, собраннее, не так развязно. У нее такой вид, словно она носит не школьную форму, а пеструю цыганскую юбку... И разумеется, надо прекратить прыжки и лазанья в окно, прямо на руки к