Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература

ее... скажем, приятелю — все это успеется и после десятого класса, не говоря о выпускных экзаменах за восьмой... Женщина слушала, покусывая полную нижнюю губку, и ее откровенный взгляд вынудил старого учителя ни с того ни с сего подойти к окну, сердито постучать в стекло и даже помахать кулаком кому-то невидимому и, чувствуя со стыдом, как совсем по-мальчишески вспыхнули уши, добавить ко всему сказанному, что лучше всего было бы дружку Анджелы и вовсе уехать из города, — в конце концов, бездельнику все равно, где гонять собак...

Сказано — сделано. Анджела перестала лазить в окно, парнишка хоть и не уехал, но действительно исчез, точно провалился сквозь землю, девочка начала усердно заниматься и как-то подозрительно быстро овладела искусством скромности. Поначалу преподаватели только притворялись, что верят этому превращению, но постепенно свыклись с новой Анджелой и наконец искренне забыли, что она была другой. Дошло до того, что Остров вздумал ставить ее в пример. И тогда Филипп Антонович понял: одноклассники не принимают новую Анджелу, так же как и прежнюю. Происходило что-то вроде неуклонного, неумолимого отторжения искусственного органа. Впрочем, и она не стремилась к их вниманию или доверию, более того — была просто равнодушна к ним, предпочитая общество взрослых.

И вот нашлось существо, отыскалась душа, усмотревшая во всем этом некую непонятную извращенность. И она не смолчала. «Обычно у всякой девочки есть одна или несколько близких подруг, с которыми она делится своими маленькими секретами, своими первыми мечтами. У Анджелы нет друзей среди нас, нет даже таких, кто хотя бы симпатизировал ей... Но учителя как будто не замечают этого и стремятся превзойти друг друга, расхваливая ее нам... А вот я никогда не согласилась бы отправиться с ней, например, в геологическую экспедицию: сегодня она сидит за партой, послушная и вежливая, но случись беда — и, я уверена, она даже шарф не снимет с себя, чтобы согреть обмороженные ноги товарища...»

Филиппа Антоновича не удивила молодая жестокость, с которой Дина препарировала душу своей соученицы, она не оставила ни лоскутка от маскарадного костюма, так старательно носимого Анджелой уже два года. Он спрашивал себя о другом: как Дина узнала все это, какая внутренняя прозорливость заменила ей, наивной, порывистой и рассеянной юнице, опыт, интуицию и сосредоточенность? Ведь она не видела и не знала того, что дано было видеть и знать ему, и, однако, так же, как он, ни на миг не поверила в преображение Анджелы, не дала обмануть себя ее хорошими оценками и примерным поведением.

«И все же, — убеждал он себя, — мне жаль Анджелу... Несчастный, одинокий ребенок. Да и не ребенок уже — ребенок в ней давно и страшно состарился, и повзрослевшему кукушонку невыносимо скучно среди желторотых птенцов. Она только ждет, когда наконец можно будет проститься со школой и зажить «настоящей», уже испробованной жизнью — по образу и подобию ее матери. Дина, беззаветная и категоричная, куда счастливее — она все еще ребенок...» Он поглядел на часы и, не сказав ни слова, вышел из класса.

Когда дверь за ним закрылась, по партам пронесся вздох разочарования, вспыхнул и беззвучно погас. Анна, староста, снова подошла к учительскому столу и, опустив ладонь на раскрытый классный журнал, спокойно сказала:

— Через несколько минут зарядка, потом — уроки. Нет смысла затевать разговор, который придется прервать по звонку. Я предлагаю остаться после уроков. Думаю, нам есть о чем поговорить. Кто «за»?..

Тут и вправду зазвенел звонок.

Апрель

Дина словно сама почувствовала физическую боль, которую невольно причинила Филиппу Антоновичу, и это было тем чувствительнее, что по его глазам, добрым и растерянным, она поняла: Филипок спешил в кабинет завуча, чтобы помочь ей, Дине.

Она сидела на старом деревянном ящике среди высоких и густых кустов сирени, разросшихся в глубине школьного двора. Чужому человеку трудно было бы поверить, что здесь, совсем рядом с тщательно заасфальтированными площадками и зелеными газонами, существуют такие потаенные уголки. Поплевав на ладонь, Дина с гримасой боли терла исцарапанные лодыжки и с любопытством новосела оглядывала заросли бурьяна, пышно разгулявшегося между каменным забором и сиренью. Солнце распарило утреннюю росу на шершавых пыльных листьях, и терпкий полынный запах дурманил голову девочки. Она забралась сюда, в эту глушь, потому что не хотела никого видеть, потому что ей нужно было выяснить для себя, здесь и сейчас, чего она хотела раньше и чего будет хотеть отныне. Перед ее глазами прошли чередой лица людей, с которыми она сталкивалась за последние полгода, — и какие же они были непохожие! Внимательные, равнодушные, насмешливые, любопытные, издевательские, дружеские, хмурые, грустные — и все эти люди так или иначе были задеты волнами, разошедшимися от камня, брошенного ею, Диной Бабич, в стоячую воду школьной жизни, привычной, однообразной, заведомо непоколебимой.

Зачем она сделала это? Ради того, чтобы привлечь к себе внимание? Или то был вызов? Попытка вырваться из монотонности, «сойти с рельсов»? Задать себе и жизни вопрос: «А что, если?..»

По совести говоря, здесь было всего понемногу.

И в первую очередь — надоело, все надоело! До тех пор ей никогда не случалось по-настоящему поспорить даже с тем же Островом, чтобы дать ему наконец понять, что на уроках его слушают не огородные пугала, а живые люди, подмечающие каждый неверный жест, каждую ошибку. Ей не хватало смелости переступить через его непреоборимое равнодушие — а ведь как всех задевала ирония, с которой он выслушивал и правильный и неправильный ответ. Ребята на собрании говорили, что в одиночку болота не всколыхнешь, что если она уж собралась предпринять что-то, то надо было хоть посоветоваться с теми, кто знает и понимает ее. Они, конечно, имели в виду Филипка и были правы, но старый мудрый Филипок наверняка сумел бы внушить ей, что все идет как нужно и что в конце концов всякий, имеющий цель, достигнет ее. Он бы убедил ее не совершать поступков — так будет лучше для всех, — и она знала, что он сумел бы это сделать, и потому-то ничего не сказала ему. Она решила, что лучше обратиться к другим, чужим, по существу, людям. Да она и не думала о людях, когда писала заметку, перед ее мысленным взором витала газета, переходящая из рук в руки.

И надо признаться, что при этом она была не вполне добросовестна и не приложила достаточно стараний, чтобы узнать всю до капельки правду о том, каким образом Анджела Вэтаву оказалась на республиканской олимпиаде. Дина удовлетворилась тем, что изложила версию, ходившую в школе. На олимпиады обычно посылали Анну и Грету, и они, как