Цена жизни - Жанна Александровна Браун

— Как нога? — заботливо спросил Никодим Ильич. — Не рано пришел?

— В самый раз, — сказал комиссар, вкладывая в ответ иной смысл. Никодим Ильич сделал вид, что не понял.

— Прекрасно! Просто отлично! — воскликнул он и заходил по кабинету вдоль стола, потирая руки. Это было верным признаком, что у директора еще нет твердого мнения. Он не любил начинать серьезный разговор наобум, без собственного отношения к предмету разговора.

Виктор Львович тоже молчал, зная, что Бронислава не выдержит и начнет первая. Пусть выговорится. Она человек действия, для нее одной в случившемся все очевидно.

— Я в молчанку играть не умею, — тут же заявила Бронислава. — Ваш хваленый Димитриев…

«Почему хваленый? — удивленно подумал Виктор Львович. — Уж кому-кому, а Сергею похвала редко достается. Мальчик с характером, такие всегда в синяках…»

— Он вел себя просто по-хамски! Бросил работу… Думал, если вас нет, так ему все с рук сойдет! Да если бы он только мне нахамил, еще куда ни шло. И начальнику смены, и бригадиру, там еще этот был… мальчик в очках…

— Сурин, — подсказал Виктор Львович.

— Именно. Сурин. Я у него спрашиваю, а он, представляете? — Бронислава вместе со стулом повернулась к Виктору Львовичу. Лицо ее пылало гневом. — Ничего не знаю, говорит. Круговая порука… Все знают, а он не знает!

— Может быть, он действительно не знает?

Бронислава пренебрежительно махнула рукой:

— Как же… невинная овечка! Эти проходимцы всегда все лучше всех знают!

Сурин — проходимец? Виктор Львович едва сдержался от резкого слова. Про себя он всегда сравнивал Тимофея с маленькой черепашкой. Чуть что — и в панцирь. О чем он там грезил, в своем панцире? Вполне возможно, что он так и не понял, что произошло, почему ребята ушли из цеха…

— Явился к инспектору по техобучению и оскорбил ее. Да, да, Виктор Львович, не делайте большие глаза. Вы их совсем распустили! И как только у него нахальства хватило?!

— У Сурина?

— При чем здесь Сурин? У вашего Димитриева. Я чуть со стыда не сгорела, когда Надежда Викторовна рассказывала мне об этом… Представляете? — Бронислава повернулась к директору. — Когда она сказала ему, что раз у него есть рабочее место, она на эту тему говорить с ним не собирается, этот молокосос заявил: это ваша обязанность!

— Так и сказал? — не выдержал Виктор Львович. — Ну молодец!

Бронислава растерянно замолчала, судорожным движением поправила пышные волосы.

— Простите, — наконец сказала она, — я не понимаю, что происходит…

— А что? — удивился директор. — Нормальный разговор, по-моему. Что вам непонятно?

— Реакция Виктора Львовича, вот что.

Никодим Ильич обошел стол и сел в свое кресло. Несколько секунд он внимательно и оценивающе смотрел на Брониславу, затем спросил:

— Скажите, уважаемая Бронислава Борисовна, разве обеспечение учащихся полноценной практикой не входит в обязанности Надежды Викторовны?

— Ну, входит… Да, но не Димитриеву напоминать ей о ее обязанностях!

— А почему бы и нет? — негромко спросил Виктор Львович.

— Да кто он такой?! — снова вспылила Бронислава. — Эдак мы до чего угодно докатиться сможем. Я требую, Никодим Ильич, чтобы нарушители дисциплины были примерно наказаны.

Она повернулась и в упор взглянула на комиссара.

— Вы, конечно, со мной не согласны?

Виктор Львович дружелюбно улыбнулся.

— Увы, Бронислава Борисовна, не согласен. Думаю, сначала надо разобраться по существу вопроса, а потом наказывать, но действительно виновных, что характерно.

— Ну что ж. Я примерно это и ждала, — почти удовлетворенно сказала Бронислава.

Она встала, сняла черную замшевую сумочку со спинки стула и медленно пошла к двери. У порога она оглянулась и сказала скорее всего заранее заготовленный текст:

— Никодим Ильич, я официально требую, чтобы моя докладная была обсуждена на совете руководства. Я категорически не согласна с Виктором Львовичем. Более того, считаю, что его педагогические принципы просто вредны. И не я одна. Учтите.

И вышла.

Никодим Ильич снял очки, покрутил их за дужки, бросил на бумаги и снова заходил по кабинету, потирая ладонью затылок, как всегда, когда бывал зол и хотел скрыть это. Виктор Львович сидел неподвижно, положив обе руки на набалдашник палки. Ждал, когда Никодим Ильич успокоится. Сколько же лет он знает своего учителя? Да почти всю сознательную жизнь, начиная с первого дня учебы в ПТУ. В тех старых, тупиковых ПТУ без десятилетки и современного оборудования, на опыте которых создавалась современная техническая школа…

Когда начались занятия и Никодим Ильич пришел в кабинет спецтехнологии, ребята захихикали: «Солнышко взошло!» — таким он показался им тогда молодым и невозможно рыжим. Шутили, придумывали прозвища, а спустя полгода ходили за ним, как щенята… Если судить о его уроках и отношениях с ребятами с точки зрения педагогики, то не было в них ничего такого, о чем можно было бы говорить с трибуны или делиться опытом на семинарах. В отношении Никодима Ильича к ребятам — отцом Никодимом он стал позже, когда стал директором, — было главное: он никогда не делил преподавателей и учеников на «мы» и «они»…

Директор перестал ходить, подошел к дивану и полуприсел на валик.

— О чем задумался, комиссар?

— О жизни… Испортили вы мою жизнь, господин учитель. Писал бы я сейчас, да нет, к этому времени я бы давно защитил диссертацию и занимался чистой наукой или создавал умные машины где-нибудь в конструкторском бюро… А вы, простите за прямоту, заманили меня в ловушку и сделали из талантливого ученика… мастера. Мишень для малоширокообразованных дам.

Никодим Ильич сочувственно вздохнул:

— Не трать эмоции, дитя. Я без жилетки. Объясни мне, дорогой, почему ты позволил Брониславе Борисовне выиграть этот раунд? Как видишь, она тебя хорошо изучила и била прицельно. Теперь придется выносить все это на совет.

Виктор Львович поскреб бороду указательным и большим пальцем и сказал задумчиво:

— Может, оно и к лучшему, а? Давно назрело, что характерно…

Директор скептически покачал головой:

— Не знаю, не знаю. В совете, знаешь ли, люди разные. Для некоторых идея человеческого равенства заключена в принципе: «Я — равен, но мне не равны»… Мысль уточнить?

— Спасибо, не надо. И так ясно, откуда идет: «Да кто ты такой?!», «Кто тебе право дал?!» и «Да как ты смеешь?!»…

— Вот, вот… Ладно, хватит философствовать.

— Нет уж, дайте мысль закончить. Я почему-то уверен, что с одной из этих фраз и начался конфликт.

Директор удивленно взглянул на него:

— Разве смысл конфликта в этом?

— Нет, конечно. Фразочка послужила детонатором. Уверен, если