Мои яблочные дни - Мелисса да Коста

— Возьми у меня цветы, мне надо забрать из машины пирог.

Я стою с громадным букетом в руках и смотрю вслед Жюли, за которой тянется слабый аромат жасмина.

Она ныряет в багажник, и оттуда до меня долетает ее приглушенный голос:

— Слушай, а мы можем обойти сад до обеда?

Меня, как и в прошлый раз, забавляет эта картинка: каблуки ее элегантных сапожек глубоко уходят в рыхлую землю, но ее, похоже, это нимало не беспокоит, она восторженно кричит:

— Могла ли я подумать, что мамин сад еще послужит! Три года стоял заброшенный! Три года! Только подумай!

Я старательно расправляю брезент. Ночи еще холодные. Я не хочу, чтобы мои драгоценные подопечные погибли.

— Это что, твоя рождественская елка?

Она, смеясь, кивает на плакучую иву, увешанную разноцветными лентами и всевозможными побрякушками.

— Что-то вроде того.

Лучше мне не делиться своими фантазиями. Кто чествует ветер, салат и капусту?

— Ты знала, что это папино любимое дерево?

Я притворяюсь удивленной. Я знаю о ее семье больше, чем мне положено. Об этом я тоже предпочитаю умолчать. Пусть останется моим маленьким секретом.

— Ему эта ива с длинными опущенными ветвями казалась меланхоличной. И напоминала о словах Виктора Гюго: «Меланхолия — это счастье грустить».

Жюли так и сияет, и я улыбаюсь ей.

— Теперь его ива перестала быть такой меланхоличной. Ты ее раскрасила…

По тону ее голоса я чувствую, что она этим довольна.

Мы открываем окна и едим мой тартифлет с салатом под звуки моей «музыки ветра». Жюли рассказывает про свою новую работу: она продает организованные поездки комитетам предприятий региона. Специализируется на Азии.

— Ты уже бывала в Азии? — спрашиваю я.

— Конечно. Я была в Таиланде, Вьетнаме, Камбодже и Лаосе. Остальное у меня в планах.

Проглотив несколько кусков тартифлета, я начинаю расспрашивать ее о том, что меня волнует, а именно — о радостных обрядах, красках, песнях…

— Там я многое узнала об индуизме и буддизме. Да и сама обратилась в буддизм.

Видя, что меня это в самом деле интересует, Жюли начинает рассказывать о цикле новых рождений — не реинкарнаций, потому что для буддистов души не существует, а новых рождений, позволяющих человеку, проживая разные жизни, возвышаться, чтобы достичь Пробуждения, как сам Будда, а затем нирваны, окончательного прекращения всемирного страдания.

Я перестала есть, вилка остановилась на полпути от тарелки к губам.

— Души не существует? В самом деле?

— Нет, души не существует. Это и означает санскритский термин анатман. Отсутствие «себя», эго, души.

— Я не уверена, что вполне тебя понимаю.

— Факт существования в качестве личности — иллюзия ума. Если бы наше «я» действительно существовало — я подразумеваю под этим наше тело, наши ощущения, наши чувства, наше сознание, наши умственные построения, то, что Будда определяет как пять составляющих нас «групп привязанности», мы могли бы сказать: «Пусть мое тело не стареет, не болеет, не умирает!» Однако мы ничем не управляем, наше «я» никогда не подчинится нашей воле. Так ведь?

Я кое-что об этом знаю… Так что я соглашаюсь, и Жюли гордо продолжает:

— Вот почему мы не можем сказать, что это наше тело, наша душа или наша собственная сущность. Понимаешь?

— Кажется, да.

— Буддизм отрицает всякое существование автономного и постоянного эго, а значит, бессмертной души быть не может.

Думаю, на этот раз я и впрямь начинаю улавливать. Жюли дает мне время сделать несколько глотков, потом прибавляет:

— Души не существует, но вообще-то есть нечто, продолжающееся в разных жизнях.

— И что же это?

—Карма. Это понятие можно свести к нескольким словам: мы пожинаем то хорошее или плохое, что посеяли в своих прежних жизнях.

Она все больше оживляется. Оставив в покое карму, с жаром объясняет мне, что такое анитья, концепция непостоянства: ничто не бывает незыблемым или вечным, все стремится исчезнуть или измениться. Страдания мы испытываем именно из-за того, что привязываемся к существующему в этом мире, потому что все это рано или поздно исчезнет. Как говорит вьетнамский дзен-буддийский монах Тхить Нят Хань, жизнь становится возможной именно благодаря непостоянству. Если бы пшеничное зерно не было непостоянным, оно не могло бы превратиться в росток пшеницы, а если бы росток пшеницы не был непостоянным, он не мог бы дать колоса, который мы едим. Вот видишь, то, что мы называем жизнью, всего лишь череда преходящих событий, брожение непостоянства. Даже солнце, гора, земля, на которой мы живем, непрестанно меняются.

Мы вместе убираем со стола, и я, подумав, спрашиваю:

— А как страдание вписывается в это представление о непостоянстве? Я не уверена, что поняла это…

— Страдание связано с нашим желанием безопасности и постоянства. Принять, что все непостоянно, — первый шаг к прекращению страдания.