Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

Молча прошли через вестибюль, освещенный одним тусклым бра над столом Ксении Андреевны. Она возилась в гардеробе, напевая «Землянку». Увидев Ванино окровавленное лицо, она ахнула, но, вопреки обыкновению, промолчала.

Молча поднялись по скрипучей лестнице, прошли через зал и вошли в комнату мастеров. Здесь было темно и пусто. Виктор Львович зажег свет и сел за стол, глядя на ребят узкими от гнева глазами.

Ваня достал платок, смочил водой из графина и протер лицо, смывая пятна засохшей крови.

Гнев еще не утих. Он повернулся к Славке спиной, не желая ни говорить с ним, ни видеть его.

А до Федора, казалось, только начала доходить вся несуразица случившегося. Он посмотрел на Славку оскорбленными глазами и сказал, наливаясь гневом:

— С цепи сорвался? Чего на драку полез?

Славка все еще стоял у двери, засунув руки в карманы плаща.

— Долго объяснять, Феденька. Да и ни к чему, если сам не понял.

Комиссар хлопнул ладонью по столу.

— Хватит. Выкладывайте: что случилось?

— Случилось, — повторил Славка. — Был у меня друг. Думал, настоящий. Теперь вижу: не человек, а дубина указующая. Поучает всех, а сам… дальше своего носа не видит.

— А ты видишь? — спросил Федор. — Мечешься от одного дела к другому. Смысл ищешь. А смысл не сверху дела, а внутри.

— Видали? — воскликнул Славка, обращаясь к Виктору Львовичу. — Для него человек ищущий не существует. Они таких презирают. Их идеал: плоский, зеленый — лег на газон, и не видно.

— Дурак ты, — нехотя сказал Федор.

Поднялся, подошел к окну, возле которого стоял Ваня, и стал смотреть на улицу.

Перед окном была троллейбусная остановка.

На остановке дружной кучкой стояли несколько зонтиков с авоськами и портфелями. Рядом гордо мокли два офицера. Им зонтики не полагаются по форме.

Дождь погасил все цвета, кроме серого. Серый цвет проникал в мысли, гасил желания. Но от ярких окон в доме напротив шла волна тепла и бодрости.

Ваня с трудом оторвал взгляд от призывного света в окнах и взглянул на хмурое лицо Федора с резким подбородком. На его борцовскую шею и рыжеватый ежик волос, еще влажный от дождя. Федор пристально смотрел в окно, каменно сжав губы. Комиссар тоже молчал. Ваня просто физически ощущал разъяренный взгляд Славки. Он прожигал спину насквозь, требуя боя.

— Не желаете разговаривать? Презираете?!

Ваня убедительно сказал себе, что Славкин вызов не имеет к нему отношения. Он не желал участвовать в бессмысленном разговоре, где каждый считает себя правым. И не видел нужды в разбирательстве. Пойди разберись, если у Димитриева один счет и к нему и к Федору, хотя и по разным причинам.

Гнев потихоньку улегся, и Ваня был даже благодарен Славке за то, что тот обходит истинную причину. Это было по-мужски.

— Не в этом дело, — сказал Федор.

— Тогда выкладывай, не ломайся. Нам, сереньким, хоть лучик света.

— Не ерепенься. Я про всех.

— Не понял? — сказал комиссар.

— Про всех, — повторил Федор, — я вообще недоволен. Не так всё.

Ваня был поражен. Они еще топчутся на одном месте, разглядывая следы драки, а Федор успел уйти вперед, и нужно напрягать зрение, чтобы увидеть то, что видит там он.

Славка взорвался:

— Черт! И что ты за человек, Федька?! Один пишем, два в уме. А я не умею читать мысли. Мне слова нужны! Если все не так, тогда выкладывай! Или просто свинство так заявлять.

— Спокойнее, Димитриев, — сказал комиссар, — уточни мысль, Федя.

Федор кивнул, скорее своим мыслям, нежели просьбе комиссара. Пригладил ежик от затылка ко лбу и сел за стол напротив Виктора Львовича.

Ваня почувствовал себя лишним. Федор ушел вперед. Со Славкой ему было не по пути. Оставалось единственное: уйти. Но его удерживал комиссар. С некоторых пор этот человек поселился в Ваниной душе, потеснив многих.

Федор покашлял в кулак, точно готовился к длинной речи. Ваня улыбнулся. Это движение и покашливание было характерным для комиссара. Федор перенял это незаметно для себя, как и многие ребята в группе переняли манеру мастера держать инструмент, двигаться, говорить. Даже невосприимчивый к новому, вялый Семенюк и тот, возражая Ване в разговоре, ухватился рукой за подбородок, почесал его пальцами, как бороду, и сказал: «Простите, не понял»…

— Почему нелады? — спросил Федор. — Думаете, драка просто? Накипело, расходимся… вот и взрыв. Но я про другое. Короче: почему в рабочий класс идет не главная сила? Кто идет в ПТУ? Да кто на десятилетку не тянет.

— Кроме тебя, конечно, — вставил Славка.

— Да, кроме меня, — не смущаясь, подтвердил Федор, — и еще некоторых. А другие? В рабочий класс от худой жизни…

Он резко повернулся к Славке и спросил в упор:

— Вот ты… Ты зачем пошел в ПТУ?

— Здрасте! Ты же сам меня уговаривал.

— Было. Думал, дай тебе дело — и прикипишь душой. А ты все: интересно — не интересно… как по зоопарку бегаешь. Вот где мы разошлись.

Славка смотрел на Федора долго, и лицо его не выражало ничего.

— Дуб ты, — наконец выдавил он. — Дуб. Крепок и несгибаем.

Федор вспыхнул.

— Может, и дуб. Зато не гнусь, куда ветер клонит. Не желаешь трудиться на благо, скучно на одном месте… Ты же это благо горстями черпаешь…

Он замолчал. И смотрел в пол, точно стыдился многословия, на которое его вынудили.

— А впрочем, что тебя казнить, — продолжал он со злостью, словно решил раз и навсегда высказаться. — Долдонят: учитесь, инженерами станете, врачами, а то и космонавтами. А не будете учиться — в ПТУ! Свинство это!

— Не совсем так, Федя, — сказал комиссар, — почитай газеты. Совместная работа школ и училищ, профориентация уже в школах. Много разных мероприятий.

— Трепотня на бумаге, — убежденно сказал Федор. — Если его величество рабочий класс, тогда почему не с пятерками? Почему не лучших? Выходит, я дурак, что сам пошел?

Ваня отодвинулся от окна и осторожно присел на ближайший трехногий стул, хотя целых было много. Они стояли рядами вдоль стен, ожидая своей очереди. И за каждым столом по одному стулу. Но Ваня опасался скрипом половиц разбить напряжение разговора.

Слова Федора вызывали в нем противоречивые чувства. С одной стороны, он сам думал так же, а с другой — комиссар был, как ни крути, представителем той части общества, которую Федор обвинял. Ваня был уверен, что комиссар уйдет от разговора, спрячется за расхожими словами, как это делал отец, дядя Боря, да и большинство старших, с которыми его сталкивала жизнь. И напряженно боялся этого, потому