Решительный сентябрь - Жанна Александровна Браун

я мечтаю, чтобы и в вашей будущей гордой трудовой жизни также был кумир, единственно достойный поклонения: наша с вами Родина. Должен же кто-то и о ней подумать, а то все больше о себе да о себе…

2

Борис Иванович был в превосходном настроении. Новая модель благополучно пошла в серию, и завод выполнил квартальный план на сутки раньше срока. Предвиделись награды.

Он поднял крышку супницы и с вожделением понюхал густое облачко пара.

— Машенька, ты кудесница! О-о, зелень? Откуда?

— Ваня после занятий заехал на базар. Привез овощи, и тебе теперь не нужно беспокоиться.

Борис Иванович был приятно удивлен. Ваня скромно сидел на своем месте, по левую руку дяди и смотрел в пустую тарелку, ожидая, пока дядя нальет себе суп.

— Понимаешь, сынок, такой камуфляж, — с раскаянием сказал Борис Иванович, — все это время я был страшно занят, даже брился на работе… Мы с тобой еще ни разу как следует и не поговорили. Тебе нравится в училище?

— Спасибо, дядя Боря, все нормально.

— Мастер придирается? Говорят, он молод и строг.

— Все верно.

— Ну-у, придираться — это не дело, как-никак, ты не с улицы пришел.

— Не беспокойтесь, дядя Боря, все в норме.

— Моя помощь нужна?

— Спасибо, дядя Боря, не нужна.

— Та-ак… Ну, а кормят как?

— Спасибо, дядя Боря, прилично.

— Ну, а товарищи твои новые?.. Ты подружился?

— Естественно.

— Смотри, сынок… будь осторожен в выборе. Там ведь, знаешь, разные ребятишки…

— Вы совершенно правы, дядя Боря. Разные.

Борис Иванович налил себе супу, посыпал зеленью и стал намазывать горчицу на кусок черного хлеба. Настроение у него заметно испортилось. Ваня по-прежнему был за ледяной стеной. Борис Иванович почувствовал, что у него недостает терпения ждать, пока стена эта растает сама.

Мария Кирилловна старалась не задеть ложкой дно тарелки, чтобы не производить лишнего шума. Она хорошо знала мужа и считала себя сейчас на боевом посту.

— Н-да-а-а, — протянул Борис Иванович раздраженно, — трудно с тобой. Я все ждал, что ты сам поймешь… Может, тебе плохо с нами? Может, я тебя обидел? Говорить со мной по-человечески и то не желаешь!

Ваня положил ложку и вытер рот салфеткой.

— Почему же, дядя Боря? Вы спрашиваете — я отвечаю.

— Это ты считаешь ответами? Как на допросе! Я ведь тебе не чужой, слава богу. Что там у вас произошло с отцом, не знаю и знать не хочу. Это ваше дело.

Ваня опустил глаза. Если не чужой, тогда почему «ваше дело»?

— Но я несу за тебя ответственность перед братом, понимаешь? И я хочу, чтобы ты понял, что труд — основное занятие человека. Только полезный труд на благо общества может…

Ваня рассматривал ссадины на костяшках пальцев. Пространная речь дяди была нацелена в никуда. Ване было искренне жаль растраченной попусту воспитательной энергии. «С ума сойти, — думал он, — я для него все еще в коротких штанишках… Какую ответственность? За внешние проявления или за мое внутреннее постижение жизни? О чем он говорит?»

Ваня осторожно поддернул рукав и взглянул на часы. В семь Аленушка будет ждать его возле «Молнии». Пока время еще есть… А вдруг дядя решит за сегодняшний день наверстать упущенное время? Хорошенький получится камуфляж, если придется сказать, что сегодня у него нет времени воспитываться…

А Борис Иванович продолжал говорить, приводя примеры из собственной биографии и биографии брата, которую Ваня знал наизусть. Может, Борису Ивановичу и казалось свежим утверждение, что только труд сделал из обезьяны человека и что терпенье и труд все перетрут, — Ваня этого не находил. Он чувствовал, что еще немного — и у него начнут болеть все зубы сразу. То ли от «свежих» мыслей дяди, то ли оттого, что сегодня и без того был трудный день.

На литературе Софья Ивановна прочла сочинение Вани на свободную тему. Стряпня немудрящая, но Софье Ивановне она чем-то понравилась.

«Он часто сидит возле наших дверей на складном стуле и слушает улицу. Мимо него идут люди по своим делам. Он завидует им. Завидует не их молодости и не тому, что они останутся жить, когда его не станет. А тому, что они идут на работу и нужны другим.

Он не ходит на работу. Он пенсионер.

Иногда он берет за руку свою внучку и идет на свидание с собой. С тем собой, который был раньше. Его молодость не стареет. Самый большой угловой дом на нашей улице он построил после войны, на месте разрушенного бомбой. А громадный, кирпичный с колоннами — сразу после революции. В нем жили горластые парни с рабфака. Они пели: «Наш паровоз вперед летит…» — и мечтали о мировой революции. С годами дом несколько раз менял свой цвет. Сейчас он красный с белыми колоннами.

Он стар и пережил три войны. Его руки холодны как лед — потому, что отдали людям все свое тепло. Я часто хочу спросить его: «Что такое счастье?» И не спрашиваю, потому что не знаю, смогу ли я хоть когда-нибудь ответить на этот вопрос так, как ответит мне он: «Счастье в том, чтобы не унести с собой и крупицы тепла».

Когда она кончила читать, ребята долго молчали. Сочинение не походило на привычное школьное сочинение, и они не могли никак решить, хорошо это или плохо.

Первым, как всегда, решился Дорда.

Все обрадовались. Ваня услышал, как впереди него шумно вздохнул Вагин, и отрешенно подумал: «Высмеет Дорда…» Но Толик был непривычно серьезен.

— У нас пока нет биографии, правда? — спросил он. — Белосельский прав. Я где-то читал, что жизнь дана один раз, но можно прожить ее, как одну, а можно и как десять в одной. Я с этим согласен… Я хотел сказать… Герой книги — это ведь отношение к жизни, верно? У Белосельского тоже отношение…

— А я не согласен, — сказал Сеня Вагин, — конечно, у Белосельского здорово получилось, только мне не нравится. Разве старик один этот дом строил? А то, что у него руки холодные, так это еще не доказательство. У нашей бабки руки тоже холодные, а она за всю жизнь никому добра не сделала… ее даже родные не любят, не то что чужие.

Ребята засмеялись, начали отпускать шуточки, но Сеню было трудно сбить. Он был невозмутим и строг прокурорской строгостью.

— Если человек всю жизнь работает, какая же это заслуга? Без работы человеку нельзя. Заслуга — когда подвиг, когда жизнь на карту ставят. И потом, мы металлисты, а если для Белосельского главное — дома строить, пусть идет в строительное училище!

— Сенька, что ты