Дочь музыканта - Эмми фон Роден

Но что значила нищета и голод для Миньоны? Она другой жизни не знала, не чувствовала лишений рядом с отцом, не беспокоилась, что еда скудна. Отец даже в самый плохой день, когда сам голодал, всегда приносил дочери хотя бы кусок хлеба, и эта бедная пища насыщала лучше изысканных блюд, потому что к ней добавлялось много любви.

Теперь все изменилось. Отец с матерью ушли, и никто никогда не будет любить Миньону так, как они.

Миньона поднялась с постели и подошла к столу попить чаю. Она даже не подумала умыться, потому что ее к этому никто не приучил.

Старуха покачала головой:

— Так не пойдет. Ты должна умыться.

Миньона подошла к кувшину с водой, наклонила его над тазом так, чтобы смочить ладошку, и потерла щеку двумя пальцами.

— Так не пойдет, — повторила старуха. — Давай-ка я покажу тебе, как нужно умываться.

Она подошла к Миньоне, взяла кусок жесткой шерстяной ткани, намочила ее и как следует натерла девочке лицо, руки и шею, а потом все смыла водой.

Миньона давным-давно так не умывалась. Ей было больно от колючей шерстяной ткани, холодно и непривычно, но плакать или сопротивляться она даже не подумала, потому что боялась строгой малознакомой старухи. От грубого прикосновения нежная кожа девочки сразу покраснела.

— Так-то гораздо лучше, — с удовлетворением сказала старая прачка. — Теперь я заплету твои волосы. Нельзя же являться к герру Бутцу такой растрепанной неряхой.

Но сколько она ни приглаживала черные кудри, они не становились гладкими, а, наоборот, завивались еще сильнее. Однако фрау Штайнбах не сдавалась. Она смочила волосы девочки и с упорством принялась расчесывать гребнем спутанную гриву Миньоны. Пришлось потрудиться, прежде чем волосы стали послушными и заплелись в косу. Кончик косы фрау Штайнбах закрепила кусочком черной ленточки и завязала ее бантом.

— Вот так, теперь ты причесана и одета. Обувай свои ботинки и садись пить чай.

Как был бы поражен музыкант, если бы увидел сейчас, как выглядит его ребенок. Он не узнал бы свою Миньону в этой чистюле с гладкой прической. Коса в руку толщиной настолько изменила живописный облик вечно растрепанной кудрявой девочки, что Миньона стала похожа на невзрачную серую мышь.

После чая фрау Штайнбах взяла девочку за руку и повела в каморку отца. Миньона только вчера покинула свой дом, но как там все изменилось! Если раньше в комнате царил беспорядок, то сейчас тут был настоящий разгром. Пюпитр был опрокинут, ноты разбросаны по полу. И повсюду в вещах рылись соседи. Отец Миньоны всем задолжал, и теперь кредиторы спешили таким образом взыскать долг, узнав о смерти музыканта.

Сапожник с женой мясника переругивались друг с другом. Жена мясника связывала в узел ветхое белье, снятое прямо с постели, где еще утром лежало холодное тело. Она ела крендель из бумажного кулька, принесенного вчера музыкантом, и спорила с портным из-за кровати, потому что хотела забрать ее себе. Дешевую мебель в основном уже унесли, в каморке, кроме кровати, оставалось еще тяжелое старое фортепиано и две скрипки.

Миньона инстинктивно прижалась к фрау Штайнбах. Бедный родной кров был осквернен руками чужаков, и девочка даже не вспомнила, что еще вчера она называла это место домом. Зато старая прачка была возмущена до глубины души, ее простая честная натура не могла перенести такого наглого вторжения незваных гостей.

— Фу, как стыдно! — воскликнула она. — Не успели человека похоронить, как стервятники налетели. Что же вы делаете? Посмотрите, кого вы обворовываете! — она гневно указала на сжавшуюся от страха Миньону. — Ничего вы отсюда не унесете! Иначе я пойду в суд, и вас отправят в тюрьму за воровство!

— Да что вы говорите! — в голосе сапожника звучал вызов. — Я дойду до магистрата первым, и уж поверьте, судья взыщет в нашу пользу все, что нам причитается. Мы, между прочим, пострадали больше всех, потому что музыкант был нам должен.

— Истинная правда, — подхватила жена мясника. — Конечно, девчонку жалко, но у меня тоже есть дети, и я должна заботиться о них. Тут даже медная монета нигде не завалялась, так что придется брать вещами.

— Не сомневайтесь, фрау Штайнбах, — заметил портной, — если мы обратимся в суд, то получим долг обратно. Шарманку продадим, деньги поделим между собой, — деловито сказал он, хлопнув по крышке фортепиано. — Надо было музыканту давно ее продать, вот и расплатился бы с долгами. Вещь ему явно не по средствам, дорогая, но бесполезная, полкомнаты загромоздила. И скрипку его — тоже на продажу. А вот эту, маленькую, — он взял в руки детскую скрипку Миньоны, — пожалуй, заберу. Мой Мартин давно хотел такую.

Портной провел смычком по струнам инструмента, извлекая из него ужасные звуки. Увидев это, Миньона заплакала и подалась вперед.

— Нет-нет, не забирайте ее у меня! Пожалуйста! Прошу вас! — умоляла она.

Слезы ребенка пробудили в портном сострадание. Он был вовсе не плохой человек, просто заботился прежде о себе и своей семье и только потом о других людях. Чужое горе редко трогает сердца обыкновенных хороших людей, особенно если оно их не касается.

— Ладно, забери ее себе, — великодушно позволил он.

Девочка схватила скрипку и прижала к себе как живую, с такой любовью, как будто она была единственным родным существом, оставшимся у нее на всем белом свете.

— Бедное дитя, — вздохнула фрау Штайнбах, глядя на это. — Тут ничего уже не поделаешь. Пойдем к пекарю. Фрау Бутц, конечно, не обрадуется, что вместо одежды и белья ты принесешь в дом свою любимую скрипку…

Глава IV

Первый день в доме пекаря

Прачка взяла ребенка за руку, они покинули разоренную комнату, тихонько прикрыв за собой дверь, и пошли вниз по лестнице. Когда старуха с девочкой проходили по двору, в кирхе зазвонили колокола, потому что было воскресенье и начиналась церковная служба.

Фрау Штайнбах остановилась на мгновение и прислушалась к мелодичному перезвону.

— Слышишь колокола? — спросила она. — Это хорошая примета. Господь благословляет тебя на новую жизнь. Оставайся всегда благочестивой и доброй, и он тебя не оставит.

Они дошли до черного входа в кухню герра