Русские народные сказки - Александр Николаевич Нечаев

А я на тот бой не поспел, на лавочке просидел.

В ту пору жили мы шесть братьев, и все Агафоны, батюшка наш был Тарас, а матушка уж и не помню как звалась. Ну, да что до названья! Пусть будет Маланья.

Я-то родом был самый меньшой, да разумом большой.

Вот поехали люди землю пахать, а мы шесть братьев руками махать.

Люди-то думают: мы тоже пашем да на лошадей руками машем, а мы промеж себя управляемся.

А батюшка наш навязал на кнут одно гречишное зерно, махнул кнутом и забросил то зерно далеким-далеко.

Год был урожайный, и уродилась у нас гречиха предобрая.

Люди вышли в поле жать, а мы в бороздах лежать. До обеда пролежали, после обеда проспали и наставили много хлеба: скирда от скирды, как от Казани до Москвы. Обмолотили, и вышла целая горсть гречихи.

На другой год батюшка спрашивает:

— Сынки мои возлюбленные, где нам нынче гречиху сеять?

Я хоть брат и меньшой, да разумом большой, говорю родителю:

— Посеем на печке, потому что земля та порожняя, все равно круглый год гуляет.

Все на том согласились, посеяли на печке.

А изба у нас была большая: на первом венце порог, а на другом — потолок. Окна и двери буравом наверчены. Хоть сидеть в избе и нельзя, да глядеть гоже.

Батюшка наш был больно заботлив, рано поутру вставал, — чуть заря занимается, — и все на улицу глядел.

Мороз-то и заберись к нам в окно да на печку, — вся гречиха и позябла.

Вот вся семья и стала горевать, как гречиху с печи собирать.

Ну, а я хоть родом и меньшой, зато разумом большой.

— Надобно, — говорю, — гречиху скосить да в омет свозить.

— Где же, — батюшка спрашивает, — нам омет метать?

— Как, — отвечаю, — где? Да на печном столбе: место порожнее.

И сметали большой омет. А была у нас в дому кошка лыса. Почуялось кошке, что в гречихе крыса. Бросилась ловить да прямо в печной столб лбом, чуть столб не свалила. А омет упал да в лохань попал.

На ту пору пришла наша кобыла сера и всю гречиху съела. Мы на кобылу закричали. Она кинулась бежать да в дверях-то и завязла.

Таково-то с гречихи у ней брюхо расперло. Задние ноги в избе, а передние на улице. Зачала она скакать, избу по улице таскать, а мы сидим да глядим: что-то будет. И до тех пор избу таскала, покуда брюхо не опало. Тут кобыла и выскочила на улицу. Я следом выбежал, сел верхом и поехал в кабачок, выпил там винца на пятачок и за полтину у целовальника ружье купил. Поехал в дубовую рощу за дичью. Гляжу — сидит тетерев на дубу. Я прицелился, а кремня-то нет.

Что делать? Коли в город за кремнем ехать — далеко, птица улетит.

Думаю, гадаю, около дуба разъезжаю и невзначай задел полушубком за дубовый сук. Кобыла рванулась с испугу да как треснет меня головой о дерево — так искры из глаз и посыпались.

Одна искра упала на полку, ружье выстрелило и убило тетерева. Тетерев вниз упал да на зайца попал, а заяц-то как вскочит да сгоряча столько разной дичины набил, что я целый обоз в Саратов отвез. Торговал-продавал, на пятьсот рублей дичины сбывал.

С той поры и зажил припеваючи. Женился, взял славную хозяюшку: коли вдоль улицы пройдет, всю подолом заметет. Малые ребятишки ее встречают, поленьями кидают. Не надо покупать ни дров, ни лучины, и живу я без всякой кручины.

Рисунки художника Т. Мавриной.

ПРО СОЛДАТА И ПРО ЦАРЯ ПЕТРА

Охотился как-то раз царь Петр Первый, погнался за красным зверем, да и заблудился.

Вправо повернет — лес; влево поедет — лес; куда ни взглянет — везде лес. Деревья в небо вершинами упираются.

Кружил, кружил, в рожок играл — никто не отзывается. Должно стать, далеко от своих охотников отбился.

День к вечеру, а дороги нет как нет. Конь притомился, и самому отдохнуть захотелось. Только спешился, как услыхал — неподалеку кто-то песню поет.

Вскочил на коня, поехал на голос и скоро выбрался на неширокую дорогу.

У обочины на камне солдат сидит и заунывную песню поет.

— Здравствуй, служба!

— Здорово, — солдат отвечает.

— Откуда, куда, зачем? — спрашивает Петр.

— Из отпуска, в полк, службу править, — солдат отвечает. — А ты кто будешь?

— Зовусь Петром, гнался вот за красным зверем, да сбился с пути а теперь хорошо бы в город попасть.

— Ну, ладно, — солдат говорит, — надо нам с тобой, друг, ночлег искать. До города и в день отсюда не добраться, а через час совсем стемнеет. Стой, я полезу на дерево, что повыше, погляжу, нет ли где поблизости жилья.

Влез солдат на самую вершину и крикнул:

— Тут влево, недалеко, дым вьется, и слышно, собака пролаяла.

Спустился и повел Петра в ту сторону, где дым виден.

Пробираются напрямик, разговаривают. Петр про службу спрашивает да про войну со шведами.

Солдат рассказывает:

— Солдатская доля — не своя воля. На войне-то всяко приходится: и жар донимает, и ветер обдувает, и дождиком мочит, и ржа сердце точит. Офицеры да генералы, а особливо из чужеземцев, нашего брата, русского солдата, и за человека не считают, бьют батожьем без разбору: правого и виноватого. Коли бы солдатская воля да орудий и пушек поболе, давно бы шведов одолели. А так что: тянется война, конца-краю нет. Вот солдаты скучают: иному хочется отца с матерью повидать, иной о жене молодой тужит, а иной скажет: «Хорошо бы царя повидать, все ему солдатские думы бы рассказать».

— А ты-то царя видал? — Петр спрашивает.

— Нет, не привелось, а слышал, будто он нашим братом солдатом не гнушается. Справедливый, ну и крутенек: за провинность и генерала палкой отлупит, как рассказывают.

Так они идут и идут и скоро вышли на широкую прогалину.

Перед ними большая пятистенная изба, высоким забором обнесена.

Постучали — ответу нет, только собаки лай подняли.

Перемахнул