Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

Карлом Рурбергом, который утверждал, что абстракционизм забил ключом сразу в нескольких местах одновременно, причем художники ничего не знали о своих единомышленниках: у Делоне и Купки он прорвался в Париже, у Кандинского – в Мюнхене, а у Михаила Ларионова – в Москве.

17 января 1910 года Сена начинает потихонечку набухать, с каждым часом раздуваясь все страшнее и сильнее, пока наконец не выходит из берегов. Парижские канализации не выдерживают, по всем стокам бурлит вода, и в метро затапливает тоннели.

В тот самый день у Габриэль отходят воды, и на следующее утро, во вторник, она рожает совсем крошечную девочку, милый скукоженный сверток. Лору-Марию. В честь прабабки. Только новая Лора очень хрупка, она не унаследовала мощь мадам де Жюссьё. Лора-Мария Каталина Пикабиа вклинивается в личную жизнь своих родителей. Франсис и Габриэль понимают – правда, немного поздно, – что их больше никогда не будет лишь двое. Лора-Мария отныне несет на себе клеймо этого траура, траура по свободе, ведь чета Пикабиа не мягкосердечна даже к младенцам. К тому же они, кажется, разгневали богов юности и беспечности. Ведь уровень воды с каждым днем неумолимо растет. Этот январь принес самое сильное наводнение за всю историю Парижа, начиная с восемнадцатого века. Город буквально перевернут с ног на голову. Со складов Берси потоком уносит винные бочки – они танцуют на волнах, словно пробки, покрытые снегом. На улице Шевальре в депо Орлеанской транспортной компании автомобильные сиденья выставили на крышу – кажется, что они лежат на стальном катке. Жители города перемещаются по лестницам, гуськом пересекая импровизированные мостики, – словно на площади Сан-Марко во время acqua alta[15]. А вода поднимается все выше, она затапливает и разрушает эти мостики, унося за собой их хлипкие доски, мужчины переносят пожилых дам на спине, сажают их на «паромчики», и все, что плывет, дрейфует или хотя бы просто не тонет, – собирается, выстраивается и превращается в шаткую флотилию плотов, скользящих по воде. Усатые депутаты плывут в Национальное собрание на этих случайных плотах под ненатуральный смех какого-нибудь психопата, стоящего на мосту Альма по плечи в воде. Город словно превратился в озеро, а потом в море: Париж стал Венецией, продрогшей до костей.

Париж тонет, и Габриэль вместе с ним. Материнство, утрата собственного тела и ума, ей совсем не к лицу: она чувствует себя кроликом, которому вспороли живот, а потом наголо обрили. Что случилось с ее головой, она не знает, но ее точно кто-то забрал – возможно, ребенок. Ее мозг, ее оружие обольщения, соблазнительный аксессуар оказался затоптан младенческими ножками. Не осталось ни ума, ни памяти. Только неописуемая боль. Будто что-то сломалось с появлением этого ребенка, который ни о чем ее не просил, даже о рождении. А Сена продолжает разливаться. И все часы, равно как и все лифты города, в 22:53 21 января в один момент встают, поскольку паровой двигатель, наполнявший сжатым воздухом систему пневматических часов Парижа, оказывается затоплен. Габриэль колеблется. Словно Июльская колонна на площади Бастилии, которая, как говорят, на грани обрушения. За десять дней Париж практически полностью ушел под воду, на каждом шагу ужасаешься видам затопленного города. Вокзалы закрылись, нет ни поездов, ни путешественников. Вокзал Орсе превратился в гигантский пустой бассейн, эспланада Дома инвалидов – в квадратное озеро. Всюду царит тишина. По ночам здесь точно плавает Харон, молча правя своей медленной лодкой.

Париж и его пригороды терпят колоссальный ущерб: товар гниет, дома разрушаются, везде плавают остатки деревянных мостовых – будто кто-то разбросал по округе сотни, даже тысячи книг. Чугунный мост Сюлли, ведущий на остров Сен-Луи, смог устоять под напором воды благодаря своей балочной конструкции, река прошла на пару сантиметров ниже вершин его боковых арок, оставив на их стенках обломки, ошметки, мусор и ветки деревьев, слипшиеся в один клубок, как грязные волосы на дне ванны.

Пахнет везде отвратительно: тухлым мусором, гнилой капустой, илом и отбросами. Вся грязь Парижа выступает на поверхность, словно пот на теле больного, и город барахтается в этих жутких нечистотах. Рекламные таблички, выглядывающие из-под воды, все еще расхваливают гуталин от Marcerou, украшения марки Fix или духи Jicky от Guerlain. Они кажутся такими же нелепыми, как вечернее платье в день крушения «Титаника». В газете Le Journal des débats пишут: По безумному количеству апельсиновой кожуры, проплывающей под мостами яркими цветными пятнами в мутном желтоватом потоке воды, можно судить о роли этого фрукта в рационе парижан.

Посреди катастрофы Габриэль смотрит на своего хрупкого ребенка, выбравшего для рождения не самый подходящий момент. Наводнение – дурной знак для первенца. Ни электричества, ни водопровода. Обогреватели не работают. В зверинце Ботанического сада животные умирают от холода, и Ноева ковчега не будет: первыми затопило змей, потом от пневмонии погиб жираф, только белые медведи приспособились к внезапному потопу. Лора-Мария выжила просто чудом. Франсис Пикабиа стоит недалеко от затопленной улицы де Лилль в какой-то нелепой шапке, но держится все так же уверенно. Он перевез вещи из их квартиры и теперь вернулся за женой и ребенком. Габриэль передала через окно новорожденную дочь, запеленутую во что попало. Наверное, Франсис был счастлив в этом природном хаосе.

28 января 1910 года уровень воды достиг максимальной отметки, превзойдя все предыдущие наводнения: 8,5 метра на мосту Турнель. И только 15 марта 1910 года стало возможно с полной уверенностью сказать, что Сена вернулась в свое ложе. Все это время Габриэль, напротив, мечтала свое ложе покинуть. Из ее набухшей груди течет молоко, и конца этому не видно.

Лора-Мария потихоньку выходит из младенческого возраста. Постепенно крепнет. Иногда Франсис останавливается у ее кроватки и несколько минут пристально смотрит на нее. Габриэль подозревает, что в эти мгновения он думает что-то вроде: «А это здесь что делает?» И потом отходит подальше.

При виде его явного равнодушия к дочери Габриэль отводит глаза. Не для того, чтобы избежать боли, а чтобы взглянуть на «Каучук». Она смотрит на эту картину, словно хочет прочитать по ней их будущее. Эта живопись изменяет и продлевает жизнь. Эта живопись вечна, в отличие от детей. В ней можно черпать силы. Габриэль вооружается. Франсис многолик. В этом мужчине умещаются сразу несколько человек. И это не какая-то поза или эгоизм, нет – Габриэль чувствует, что все гораздо страшнее.

Франсис значительно увеличивает дозы наркотиков, сбегая от родительской ответственности и своих новых семейных обязанностей. Опиум – чудесное средство, с которым забываешь обо всем: о проблемах, детях, трудностях с деньгами, социальных связях, сомнениях… Однако Франсис забывает еще и о работе. Поэтому в один прекрасный день просто сматывается – без ультиматумов, без угроз, как будто так и надо: собирает вещи, садится в машину и уезжает в поисках «тишины