Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

к числу ее любимых занятий, хотя это абсолютный хит того времени, мечта юных девушек, достижение светских дам, за которое богатые наследницы готовы заплатить целое состояние. Но Габриэль не нравится, когда ее рассматривают, фотографируют и тем более рисуют. Роль модели ей совсем не подходит. Будь красивой и молчи. Помилуйте, какая из нее красавица. Ей гораздо приятнее, когда ее слушают. Так что она очень быстро решает, что не будет играть роль «жены художника». Если Франсис хотел прекрасную Фернанду Оливье, чтобы потягаться с Пикассо, то обратился не по адресу. Редкие портреты Габриэль, написанные Франсисом в тот период, – это очень нечеткие, хаотичные изображения, как будто черты Габриэль невозможно уловить. В Сен-Тропе Франсиса охватывает творческая лихорадка, он одержим работой. Франсис исследует технику дивизионизма, пишет в фиолетовой гамме, лавируя между фовизмом и наби, так что пребывание в Сен-Тропе становится для него чем-то вроде толчка к новым, неизведанным горизонтам. Время от времени он откладывает кисть и идет играть в бильярд в баре, где его уже все знают. Местные считают его своим. Разбивая цветные шары, он очищает голову, чтобы сосредоточиться на следующей картине. В этом забытьи дни Франсиса сливаются в один. Габриэль, в свою очередь, проживает самый одинокий, тоскливый и долгий из всех возможных медовых месяцев. Стиснув зубы, молодая жена согласилась играть по правилам общества и оказалась в ловушке. «Это не выход, зря я вообще все это затеяла», – должно быть, думает женщина, которую теперь зовут Габриэль Пикабиа.

Долгими днями и ночами Габриэль представляет, какой могла быть ее жизнь в Берлине, если бы она не согласилась выйти замуж. Не то что измеряет масштаб потерь – скорее нащупывает обратную сторону медали. Но как же трудно к ней прикоснуться. Франсис забирает все ее внимание, всю энергию. Лишает сил. На себя ей почти ничего не остается. А на музыку и подавно. Габриэль вспоминает, как еще совсем недавно в Версале она играла ему на фортепиано.

– Да, да, прекрасно, сыграй что-нибудь в мою честь, единственное и неповторимое, сочиненное специально для Франсиса Пикабиа.

Когда она повернулась узнать, что думает Франсис об этой мелодии, его уже не было. Он ушел писать. Габриэль нисколько не обиделась: ведь его картина была лучше ее мелодии. Поэтому все на своих местах.

Габриэль знает, что все эти испытания надо вынести из любви к искусству. Надо пережить головокружительные часы одиночества, чтобы встать на путь служения – не мужу, нет, – художественной революции. И эта мысль вдохновляет ее гораздо больше, чем неудачный медовый месяц.

Она чувствует, что подрывает пороховой склад. Что происходит что-то важное. Два больших портрета, на которых ее запечатлел муж, – словно отправная точка. Эти портреты, бесспорно, отдают дань уважения вдохновительнице больших изменений в жизни художника. Но – терпение.

Тем временем в Париже галерист Дантон вынашивает план мести. 8 марта 1909 года он продает на аукционе Друо девяносто девять импрессионистских полотен Франсиса Пикабиа. Все, что у него было. Этот внезапный широкий жест означает, что в его глазах Пикабиа – художник без будущего, чьи картины больше не имеют ценности: ведь Дантон избавляется от них разом, будто сбывает залежалый товар. Распродажа! Раскупайте всё. Франсиса это нисколько не задевает – наоборот, он только рад. Вернувшись из свадебного путешествия, они с Габриэль празднуют это великое избавление, выпивая всю ночь напролет.

Франсис еще не сказал последнего слова. Через несколько дней после нашумевшей распродажи в Друо Пикабиа с 17 по 31 марта выставляет в галерее Жоржа Пети свои новые картины, написанные в Сен-Тропе под влиянием творческой лихорадки. В день открытия выставки, глядя на развешенные по стенам работы, возле которых зеваки и завсегдатаи художественных салонов, притворно восхищаясь, прячут ухмылки, Габриэль видит, как перед ней расцветает всеми красками ее медовый месяц. В этом новом творческом порыве, выборе оттенков и движений сублимирована их физическая любовь, переданы все их разговоры, – ради этого стоило провести долгие одинокие часы в ожидании своего горе-мужа, думает Габриэль. Эти полотна гораздо милее ее сердцу, чем слащавые фотокарточки, которые молодожены сохраняют на всю жизнь, чтобы однажды спросить друг друга: «А помнишь?..»

Старые работы отправлены в утиль. Новые – на выставку. Цикл завершен. Франсис будто сбросил старую кожу и наконец готов отвезти жену в Севилью. К корням. В Испанию. Разумеется, на новой машине.

Возвращение испанца на родину (даже если он там никогда не жил) – это не просто праздник, а целое событие. В пляс пускаются даже звезды. Пир идет горой. А если возвращается еще и блудный сын – тут уж достают самое тонкое кружево, самые изящные платья и яркую свадебную посуду. Что как раз кстати: у молодых ведь luna de miel[13]. В Севилье их встречают кузены Абреу-и-Пикабиа. Габриэль никогда не была в Испании. После Берлина юг шокирует ее. Жара, при которой можно свариться, запахи миндаля, оливок и инжира, отовсюду ударяющие в нос. Женщины в шалях, с зализанными, как будто смазанными черной смолой, волосами, собранными в пучок, казалось, управляют этим огромным подвижным ковчегом, где смешались дети, ослы и быки. Это же самый разгар Севильской апрельской ярмарки! Всю неделю на улицах города сплошные песни и пляски, бесконечные застолья, люди пьют и едят до самого утра, и ни в одном окне не гаснет свет. Никто не возвращается домой. Не ночует в своей кровати. Ни за что. Толпы переодетых детей и взрослых, коррида, кавалькады – все сливается в одно, и безумная толпа, словно охваченная белой горячкой, раскачивается в общем ритме с утра до вечера под гипнозом пестроты местного танца – севильяны.

Габриэль не видела ничего подобного.

Габриэль не слышала ничего подобного.

Словно зачарованная смотрит она на все эти красные гвоздики, брошенные на песок арены как напоминание о скором кровопролитии. Восседающая с видом инквизитора на вершине своего интеллектуального превосходства, она словно оказывается совершенно голой в центре гейзера, бурлящего красотой и серой. В ее груди будто распускаются кровавые цветы. Она смотрит, как мантильи спадают с плеч, и гранатовое вино, плотное, точно целомудренное платье, зажигает души, и женщины вращают запястьями, и старухи быстро перебирают четки унизанными кольцами пальцами, и девушки укрощают всю маскулинность на свете – она, побежденная, падает на колени перед их силой и грацией.

После этой нелепой свадьбы, навязанной извне, после одиночества в холодном Сен-Тропе, после сомнений в этом незнакомце, пусть уже таком близком и понятном, Габриэль наконец уступает. Отпускает себя. Она хочет быть только с этим мужчиной, с тем, кто первый встает из-за стола, чтобы пуститься в пляс, принимая великолепные позы разъяренного тореадора, с мужчиной, который смотрит на нее, а точнее, обволакивает серным запахом гнева и краски,