Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

спокойствия перед встречей с завтрашним днем. Вечер вернисажа – всегда очень напряженный момент для Франсиса, неважно, приглашает ли он в экстазе сто пятьдесят посетителей выставки к себе на обед или начинает поносить критиков, мечтая немедленно уехать и спрятаться в каком-нибудь отеле на берегу моря. Габриэль хорошо известны все слова этой песни: вполне можно самой написать инструкцию к Пикабиа. Это, кстати, было бы забавно. Методичка по испанскому художнику. Он бы оценил, думает Габриэль, закуривая сигарету. Она берет со стола сегодняшнюю, от 19 марта, газету Le Matin и погружается в чтение. И за чтением не сразу замечает Марселя, который идет к ней через всю террасу. Нервной, резкой походкой, ударяясь о стулья. Габриэль поднимает голову, откладывает газету и оценивает настроение своего друга, как умеют лишь самые близкие люди. Машинально подзывает официанта и заказывает пикон[19]. Она поняла, что что-то не так.

И действительно: Марсель в ярости. Он бледен, и его трясет. Он говорит, но слова как будто разбегаются в разные стороны, и Габриэль удивляется гневу, который так внезапно обуял ее флегматичного друга.

– Это предательство, Габи. Братья пришли ко мне, одетые как гробовщики. И сообщили, что люди из Салона хотят, чтобы я переименовал картину.

– «Обнаженную, спускающуюся по лестнице»?

– Да. Я должен изменить название до открытия выставки.

– Почему? В Библии сказано, что это противоречит кубистской религии? – спрашивает Габриэль.

– Нет. Их маленькая революционная церковь просто не понимает, что обнаженная может спускаться по лестнице.

– И что ты будешь делать?

– Я сниму свою картину.

– Прекрасно. Призрачная картина в каталоге – Франсису такое понравится.

Салон независимых изначально был задуман как пространство свободы для художников. Пространство обновления живописи, лаборатория, полностью отгородившаяся от судей и наград.

Но теперь этот же так называемый современный Салон просит Марселя Дюшана срочно переименовать его работу прямо перед открытием, назначенным на 20 марта 1912 года. Это мягкий способ объяснить ему, что картина нравится не всем. Точнее, она не нравится «хозяевам» зала кубистов, знаменитого зала 41, месье Глезу и Метценже. Поэтому они решили попросить старших братьев Марселя, чтобы те убедили своего младшего не выставлять полотно на суд публики.

Инцидент, по словам Марселя Дюшана, выбил у него почву из-под ног.

– Да пошли они к черту! – восклицает он.

Франсис Пикабиа встает на его защиту:

– Глез считает себя социалистом-революционером, но он так и остался буржуйчиком из Курбевуа.

Марсель не будет ни под кого подстраиваться. В 1912 году для него, как и для Франсиса, живопись уже стала мостом в запредельное, у нее нет ни конца, ни тем более ярлыков с сюжетами. Двадцатипятилетний художник, до сих пор примыкавший к группе Пюто под протекцией братьев, собирается отдать швартовы.

Убитый этим инцидентом, он чувствует, что его унизила, опозорила собственная семья. Немыслимая жестокость такого поступка – люди, которыми он восхищается, вынуждают его снять полотно с выставки – оставит на нем неизгладимый отпечаток. Он уединяется в Нёйи, чтобы пережить это разочарование. В воскресенье он больше не ездит на собрания Пюто. И остается холоден со своими братьями. Он не хочет ничего писать и вместо этого читает днями напролет.

Франсис волнуется за Марселя. Надо как-то залечить эту рану. Франсису близка и понятна боль друга. Так что он подключает свои связи, объезжает знакомых и благополучно убеждает известного каталонского галериста Жозепа Далмау выставить у себя картину Марселя. И вот, когда с оскорбительного дня прошло совсем немного времени, «Обнаженная, спускающаяся по лестнице», отверженная «независимыми», выставляется в Барселоне. Далмау показывает ее в рамках выставки Art Cubista. Работа не вызвала отклика, но это не так важно. Главное, что ее приняли, повесили в галерее и показали публике.

На самом деле картина не осталась полностью незамеченной: один молодой человек все-таки обратил на нее внимание. И даже более того – был ею потрясен. Зачарован. Этот юноша – тогда еще никому не известный девятнадцатилетний Жоан Миро, студент художественной школы Франсеска Гали. Много лет спустя, в 1937 году, Миро напишет «Обнаженную, поднимающуюся по лестнице», очевидно отсылая к Дюшану.

Проходят дни, недели, месяцы. Марсель помирился с братьями. У берегов Ньюфаундленда затонул роскошный лайнер «Титаник». В одном из путешествий, когда Франсис в очередной раз «сорвался и уехал» в Амстердам, Габи знакомится с человеком, пережившим кораблекрушение. На столицу надвигается удушающая жара. Обстановка накаляется. После апрельских заморозков столбик термометра неуклонно поднимается. Температура в Париже превышает тридцать градусов в тени. Франсис пишет абсолютно обнаженным, пытаясь бороться с жарой. Этакий голый художник, пугающий детей. К тому времени Лоре-Марии уже исполнилось три года, эта скромная девочка водит за ручку своего годовалого брата Габриэля-Панчо, который только учится ходить.

В один из влажных парижских вечеров неразлучная троица идет смотреть премьеру «Африканских впечатлений» в Театре Антуана. Друзья ужасно заинтригованы, ведь последние несколько дней все разговоры в Париже только об этом спектакле. Что же в нем такого?

Автор пьесы – Реймон Руссель. Этот молодой, чуть старше Габриэль, писатель одевается как денди и носит пышные бабочки. Габриэль слышала, что он хотел стать музыкантом и даже композитором, но в итоге передумал. Говорят, он живет в роскошном вагончике с золотыми кранами и комнатами для прислуги. Он страдает от того, что его, как ему кажется, недостаточно хорошо понимают, но он ужасно богат, будучи родом из очень обеспеченной буржуазной семьи.

После спектакля троица выходит из театра под сильным впечатлением от увиденного. Франсис особенно оценил начало пьесы, где подробно описываются цирковые представления с участием невообразимо сложных машин, действующих с идеальной точностью, как неподвластные человеку роботы. Габриэль в восторге. Она смеялась все два часа. Марсель потрясен. Сражен. Позднее он скажет, что пьеса словно выбросила его на другой берег. Этот большой карнавал в его средневековом понимании, когда шуты становятся королями, а разум безмолвствует, – интересный перевертыш для всех троих. Что получится, если вывернуть мир наизнанку, сделать невозможное новой нормой? «Это было великолепно», – напишет Дюшан, вспоминая через сорок лет тот майский вечер 1912 года:

Важно, чтобы вы поняли, как сильно я обязан Реймону Русселю, который в 1912 году освободил меня от «физико-пластического» прошлого, которым я уже тяготился и сам.

По воспоминаниям Марселя Дюшана, спектакль указал ему путь к творчеству, которое не отзывается на проявления внешнего мира. Руссель подарил художнику новый горизонт ожиданий. Я до сих пор считаю, что работа Реймона Русселя тем более ценна, что у него так и не появилось последователей.

Но вернемся к тому, чем это воспоминание было в моменте, неуловимом моменте, чья высшая правда исчезает практически одновременно с его наступлением: друзья настолько изумлены этим вечером в театре, что даже не вслушиваются ни в какие диалоги, публика пьяна без всякого алкоголя и требует актеров