Лёд и Сахар - Анна Эйч

Сандра удивлённо смотрит на моего сына, а я с гордостью поправляю его шапку.

– Верно, Пётр Ильич Чайковский. Пойдёмте выпьем глинтвейна и съедим чего-нибудь, – предлагаю я и направляю свою компанию к прилавку с аппетитными кренделями.

– Марк, что ты будешь? – спрашивает Сандра, рассматривая меню. – Чай или, может, какао?

– Какао!

– Отличный выбор, – подмигивает Сандра и обращается к женщине на русском: – Zdravstvujte, mozhno nam tri saharnyh krendelya, dva glintvejna i odno kakao.

У Марка расширяются глаза и отвисает челюсть.

– Ты говоришь по-русски?

Мы с Сандрой на мгновение теряемся – я совсем забыл рассказать сыну, что Сандра тоже из России. Она забирает готовый заказ, приседает на корточки, передаёт ему крендель, бумажный стаканчик и говорит:

– Да, это мой родной язык.

– Правда? А почему ты никогда не говорила, что тоже русская? Папа постоянно рассказывает мне что-то интересное о России!

– Раньше я это не афишировала.

– А почему?

– Не хотела, чтобы знал один человек, но теперь в этом нет необходимости, поэтому я здесь.

– Я думал, ты здесь, потому что папа в тебя влюбился.

Теперь у Сандры расширяются глаза, а я не могу сдержать улыбку – мне так нравится наблюдать за их общением, то, как Марк расслабленно ведёт себя с ней, будто они сто лет знакомы.

– Э-э… – Сандра смотрит на меня, но я не облегчу ей задачу. Нет, не в этот раз, просто стою и улыбаюсь во все тридцать два зуба, всем своим видом демонстрируя согласие с сыном.

– Я думаю, – не найдя поддержки у меня, она переводит взгляд обратно на Марка – я здесь, потому что нравлюсь твоему папе, а он мне. Понимаешь?

Марк довольно кивает, а моя хитрая девушка спешит сменить фокус разговора, откусывая свой крендель.

– М-м… какой мягкий! Тебе нравится? – спрашивает она Марка, всё ещё сидя на корточках.

– Да, только какао горячее.

– В такую погоду он очень быстро остынет, не переживай. – Сандра поглаживает Марка по куртке ласковым жестом.

– А вы не хотите пойти куда-нибудь в более удобное место? – решаю прервать я их идиллию, чувствуя себя третьим лишним в их прогулке.

– Нам и здесь неплохо, – смеётся Сандра, поглядывая на меня снизу-вверх, но потом всё же встаёт и равняется со мной.

Мы доходим до небольшого стола и согреваемся горячими напитками; я напоминаю Марку русские сказки, которые читал и показывал ему, когда он был поменьше, и тот с восторгом вспоминает героев. Все они ожили вокруг нас в виде ростовых кукол или как герои креативных инсталляций. Подкрепившись, мы наконец-то доходим до катка. – Ты же катаешься? – спрашиваю я Сандру, уверенный, что она умеет стоять на коньках.

– Да, но вы идите, я за вами отсюда понаблюдаю.

– Что? Нет, если идем, то все вместе! – выпаливаю я необдуманно.

– Да! Сандра, будет весело! – подхватывает Марк, но я вижу, как из глаз Сандры пропадает огонь, с которым она всего пару минут назад общалась с Марком.

Чёрт, кажется, это была плохая идея.

– Марк, давай пока переобуемся, – решаю отвести сына на скамью и достаю его коньки, которые решил не брать в прокат, а взял из дома. Пока Марк шнурует их, я возвращаюсь к Сандре, стоящей у бортика, оставаясь в поле зрения сына.

– В чём дело? – серьёзно спрашиваю я.

– Извини, просто я неудачно когда-то упала и теперь не очень люблю это дело.

Я киваю, борюсь с желанием докопаться до истины и необходимостью сделать вид, что поверил. Всё же решаю не лезть к ней в душу и оставить наедине со своими мыслями, но сделав один шаг к Марку, тут же разворачиваюсь и снова опираюсь на бортик боком, так чтобы видеть её лицо.

– Это же неправда, так?

Сандра опускает глаза.

– Неправда.

– Это из-за Самосонова. Да? Он всё изуродовал – и твои воспоминания о катке, из-за него ты ненавидишь не только хоккей.

– Я не ненавижу хоккей.

– Но и не смотришь его!

– Смотрю – перебивает она – из-за тебя… – застенчиво улыбается.

Ладно, признаю, моё сердце было не готово к такому ответу, и оно требовательно и так наивно начинает ускоряться в груди, требуя больше романтики, красивых слов, поцелуев, объятий.

– Что он сделал, Сандра? – я приближаюсь к ней и кладу руку на талию в знак поддержки.

Она обхватывает себя руками и, сделав глубокий вдох, всё же решается рассказать:

– Он научил меня стоять на коньках, и это было одно из самых любимых моих воспоминаний до того момента, как… – Сандра осекается, поворачивает голову к Марку, чтобы убедиться, что он достаточно далеко, и продолжает. – Однажды, придя с катка, он взорвался на ровном месте, говорил что-то про мои леггинсы и про то, что я специально надела укороченную куртку, чтобы привлекать взгляды к своей заднице. В общем, нёс полный бред, и когда я посмеялась над его нелепой ревностью, он меня впервые ударил.

Я притягиваю Сандру к себе и крепко обнимаю. Надо ли говорить, что в этот момент мне снова очень сильно захотелось поколотить этого ублюдка?

– С тех пор я ненавижу коньки, – тихо добавляет Сандра мне в грудь. – Знаешь, это как падать с высоты, когда тебя сначала превознесли до небес, а потом сбросили самым жестоким способом. Я больше не хочу летать так высоко.

Обнимаю её ещё крепче, мучаясь в сомнениях – как ей помочь? Я хочу подарить ей небеса и готов поклясться, что не позволю ей упасть; хочу убедить, что со мной летать высоко не опасно.

Но кто я такой, чтобы это гарантировать?

– Я хочу создать для тебя новые воспоминания, – шепчу ей на ушко, прижимая к себе.

К нам подходит Марк на коньках.

– Пап, ты тоже остаёшься?

Я только хочу ответить, что побуду немного с Сандрой и понаблюдаю за ним, но меня опережают:

– Нет! Мы с твоим папой тоже будем кататься, – выпаливает моя девушка с улыбкой, а затем смотрит на меня и добавляет: – Антон, ты почему до сих пор коньки нам не взял?

Я разражаюсь смехом:

– Простите, ваше высочество, сейчас всё будет! – бегу к стойке с прокатом, чтобы успеть взять коньки