Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! Рад стараться! — Малинин лихо вскинул пальцы в лайковой перчатке к околышу фуражной шапки, и, развернув кобылу, резво поскакал к своим людям.

«Еще один, — подумал Дмитрий, провожая его взглядом. — Сколько их уже было — таких вот мальчишек с горящими глазами? И скольких уже нет?»

Майор тяжело вздохнул и едва заметно, горько покачал головой.

К полудню, когда солнце поднялось высоко и начало припекать, колонна достигла очередного укрепления — старой, почерневшей от времени крепостицы, которая стояла на берегу мелководной речушки. Здесь их уже ждали. У ворот, выстроившись в конную шеренгу, сидели в седлах драгуны.

Мундиры на них были потерты, но вычищены, драгунские ружья за плечами поблескивали смазкой. Впереди, выпрямив спину на породистом кабардинском мерине и положив ладонь на эфес сабли, замер ротмистр — высокий, широкоплечий, с тяжелой, выступающей вперед челюстью и холодными, пустыми глазами. Его лицо, изрытое оспой, оставалось неподвижным, как маска.

— Ротмистр Хомутов, — представился он, осаживая взигравшего под ним коня и подходя шагом к Дмитрию. Голос у него был низкий, глухой, словно из бочки. — Прибыл в ваше распоряжение по приказу полковника на время прорубки просек. Эскадрон — сто сорок сабель. Люди обучены, обстреляны. Готовы выступать.

Дмитрий кивнул, оглядывая прибывших. Солдаты замерли ровно, не шелохнувшись. В их глазах не было ни страха, ни подобострастия — только спокойная, уверенная готовность. Видно было, что ротмистр держит их в ежовых рукавицах.

— Принято, ротмистр, — сказал он. — Становитесь в походный порядок, прикрывайте левый фланг отряда и обозы. Идете конным резервом — в цепь людей не спешивать без крайней нужды. Подробности — через час, у моего костра.

— Слушаюсь, — ответил Хомутов и, коротко осадив коня, развернул мерина обратно к своим людям.

Дмитрий проводил его взглядом. Этот драгунский ротмистр ему пока не знаком. Но что-то в его лице — в этой тяжелой челюсти, в этом холодном, оценивающем взгляде — говорило о том, что человек он непростой.

К ночи отряд достиг первых отрогов лесистых предгорий. Здесь, на небольшом плато, защищенном от ветра пологими холмами, был разбит большой временный лагерь. Колонна уставно замыкалась в глухое, ощетинившееся штыками каре. По внешнему периметру коробки каменно вставали в ряд обозные телеги, превращаясь в надежный походный бруствер, а по углам каре замерли на позициях артиллерийские лафеты, готовые встретить картечью любой прорыв. За этим укрытием располагались гренадеры и ширванцы.

Глубоко внутри лагерного ядра, скрытые от чужих глаз складками местности, дымили артельные котлы, врытые в земляные очаги, а кавалеристы укрывали бурками уставших коней. Но отдыхать было некогда — нужно было выставить охранение. Далеко вперед, в темноту холмов и густые заросли папоротника, ушли бесшумные ночные секреты егерей и летучие пикеты казаков, готовые первыми учуять горцев, а по самому краю лагерного вала замерли часовые посты драгун.

Солдаты, измученные долгим переходом, валились с ног. Лошади опускались на землю, тяжело всхрапывая. Дмитрий, лично проверив скрытые в темноте передовые секреты егерей и обойдя расположение, вернулся к своему огню. Там уже сидели Тростинский, Гвоздев и Степанов. Все молчали, глядя в пламя.

Дмитрий, раскуривая трубку, повернулся к Гвоздеву и произнес:

— Через пару дней войдем под кроны. Там, — он махнул рукой в сторону темнеющего на горизонте леса, — начнется ад. Полторы тысячи человек с топорами. Две тысячи — в цепи, под пулями. И так — месяц.

— Значит, прорубим, — прагматично ответил Гвоздев, взглянув на майора из-под козырька. — Месяц так месяц. Люди выстоят, а лес уступит.

— Месяц в этой жиже, — хмуро добавил Степанов. — Опять, значит, кровью умываться будем. Каждое бревно рекрутским мясом застилать придется. Сколько народу в эту гниль положим…

— Молчи, Степанов, — негромко прервал его Дмитрий. — Не накликай.

Но в глубине души он знал: Степанов прав. Потери будут огромные. И с этим ничего нельзя поделать. Потому что война — это не только красивые подвиги в газетах. Это еще и бесконечная, выматывающая, грязная работа. И им придется делать ее. Изо дня в день. Целый месяц.

Дмитрий глубоко затянулся трубкой и, глядя на догорающие угли, погрузился в свои мысли. О лесе, что будет вырублен. О людях, которых здесь убьют. О том, что ждет их впереди. И о том, что, несмотря ни на что, придется идти дальше. Потому что приказ уже отдан. Потому что такова их служба, и другой у них нет.

—

На пятый день похода колонна достигла границы леса.

Экспедиционный отряд, вышедший из ворот крепости Грозной, за время марша планомерно разросся в огромную, грозную армаду. По пути к колонне один за другим примыкали отряды из дальних укреплений и казачьих разъездов, впитывая в себя новые силы, пока по дороге не растянулась внушительная, каленая лавина — почти четыре тысячи человек.

В этой лавине смешались самые разные войска и чины. Мерно печатали шаг запыленные егеря с кремневыми ружьями на плечах, глухо побрякивали оружием злые, обветренные ширванцы в потемневших от дегтя черкесках, у которых на портупеях по-кавказски покоились шашки, а рослые кавказские гренадеры своей богатырской статью и широкими плечами шли вровень с грузными, саженного роста артиллеристами Федорченко. Две эти каленые, отборные имперские силы одинаково мощно выделялись в идущей колонне, подавляя всякого своей тяжелой, сокрушительной плотью.

Гремели колесами тяжелые орудийные упряжки, на флангах лихо гарцевали казаки в бурых бурках, а позади них плотным, тяжелым строем шли драгуны Хомутова, хмуро покачиваясь в седлах под мерный стук копыт и звяканье удил. Глаза разбегались от пестроты одеяний и оружия: в строю мелькали овчинные и каракулевые папахи, надвинутые суконные фуражки с самодельными козырьками, блестели медные бляхи портупей и короткие стволы нарезных штуцеров. Вся эта людская масса, оглашая окрестности матерной бранью, двигалась вперед, готовая раствориться в лесной глуши.

Дмитрий, ехавший в голове авангарда вместе со своими офицерами, еще издали заметил, как меняется ландшафт. Пологая равнина, по которой они шли последние версты, постепенно вздымалась, покрываясь редким кустарником. А впереди, насколько хватало глаз, вставала темная, почти черная стена. Это была вековая чаща — густой, непроходимый лес, который начинался у подножия гор и уходил вверх по склонам, сливаясь где-то в вышине с серым, низко нависшим небом. Буки и дубы стояли так плотно, что их кроны смыкались, образуя сплошной, непроницаемый для света свод. Казалось, что этот лес не просто живой — он злой. Он смотрит на пришельцев тысячами невидимых глаз. Он дышит и ждет.

Гвоздев, мерно покачиваясь в седле своего сухого вороного мерина, безмолвно поравнялся с Дмитрием, и, прищурившись на подступающую монолитную тьму бурелома из-под козырька