Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

— Ишь, разгуделся, пушкарик, — беззлобно отозвался старый егерь, упрямо сворачивая впотьмах козью ножку из обрывка рапорта. — Ты махрой-то лучше делись, лафетная твоя душа, не жилься. Небось припрятал сухую за пазухой? Давай ее сюда, в круг, у нашего брата-солдата уши от сырости пухнут.

— Откуда сухой-то взяться в этаком проклятом болоте, — проворчал канонир, но заветный мешочек в темноте на ощупь перебросил егерям. Мальчишка боязливо покосился в сырую темноту, туда, где у орудийных передков угадывался силуэт унтер-офицера, и тихо, с искренним испугом добавил: — Покуривай, пехота, да только кулаком огонек прикрывай намертво. Не дай бог Федорченко заметит — он у нас злой как пес, враз по зубам выпишет, ежели дозоры наши обнаружишь, у него шутки короткие.

— Цыц, мелюзга, — сдавленно, с коротким хмурым смешком отозвался рослый, плечистый гренадер, подгребая под бок побольше веток. — Помалкивайте ноне, дайте поспать передовой пехоте. Кабы не моя гренадерская спина, вас бы тут, мелюзгу, этим мокрым брезентом наглухо придавило. Я вам заместо батальонной балки службу служу, весь ливень на лопатки принял, а они тут гуторят без умолку. Спите уже, лишь бы эти лесные нехристи со своими проклятыми ножами не пролезли.

Под навесом раздался сонный, приглушенный смешок. В этой удушливой глуши, зажатые предночной мертвой тишиной, люди напрочь забывали про полковые обиды — и роды войск, и уставные чины соименно таяли, уступая место простому окопному такту. Мужики безмолвно делились последней солониной и черствыми сухарями, а из-за пазухи у кого-то уже затесалась заветная фляга со злым, кислым чихирем. Ее бережно пускали по кругу для сугреву израненных душ.

Пожилой драгунский майор, сидевший тут же, привалившись плечом к мокрому дереву, до этого молча и тяжело думал о чем-то своем, не спеша поглаживая заросшую за дни похода, жесткую щетину. Заметив, как пущенная рекрутами фляга звякнула у соседнего егерского локтя, он вдруг хмуро ухмыльнулся, каменно протянул огрубевшую ладонь и негромко пробасил в темноту:

— А ну-ка, братцы, заверните передок в мою сторону. Уважьте старую кавалерию хотя бы на полкапли, не то кости от этой лесной немочи совсем рассохнутся.

Мужики под навесом понимающе, с тихим одобрением переглянулись — солдаты знали этого молчаливого, сурового штаб-офицера и уважали его за неизменное, спокойное мужество на передовой линии, где стиралась любая уставная фальшь. Флягу майору передали каменно и бережно. Он смачно, со стуком приложился к горлышку, крякнул, но хопом передавать вино дальше не стал. Его взгляд, растерявший былую суровость, мягко остановился на сидевшем напротив юном драгуне Ванюше. Мальчишка, завернувшись в промокшую шинель, крупно дрожал от холода и тоскливо шмыгал носом, глотая слезы.

— На-ка, Ванюша, прими, — негромко, с глубокой отцовской теплотой проговорил майор, протягивая флягу испуганному мальчишке. — Хлебни малость, согрей кровь, а то окочуришься под этим потопом, сынок. Устав не осудит.

Маленький драгун бережно, едва дыша от смущения, принял тяжелое железо, запрокинул голову и сделал поспешный глоток. Крепкое, кислое вино тут же обожгло непривычное горло — Ванюша судорожно закашлялся, ловя ртом воздух, а из глаз его брызнули невольные слезы. Под навесом прокатился приглушенный, беззлобный солдатский смешок. Утерев рукавом мокрые губы, Ванюша робко, с благодарной улыбкой кивнул командиру и аккуратно передал флягу соседу — молоденькому егерскому подпоручику.

Тот до этого сидел особняком, упрямо отгородившись от общего тепла угрюмым, злым одиночеством. Он ожесточенно, до крови кусал заусенцы на ногтях и хмурился в темноту, всем своим видом выказывая колючую, мальчишескую дерзость — точно не собирался втискиваться в это лапотное окопное братство и ломать сословные зазоры. Однако теперь, завидев протянутое Ванюшей тяжелое железо, подпоручик на секунду замер, глядя на робкого мальчишку-драгуна. Его напускная спесь неуловимо смягчилась, уступая место простой солдатской нужде. Он благодарно кивнул кавалеристам и тоже истово налег на кислый чихирь, шумно выдыхая хмельную лаву в ледяную черноту чащобы.

Чуть поодаль, у самого края просеки, забившись под отдельную мокрую рогожу, сидели ширванцы. Между этой обособленной, угрюмой кучкой и остальным лагерем держался неписаный, суровый окопный закон — никто из солдат лишний раз в их круг не совался, уважая нелюдимое одиночество этих парней.

То был особый сорт людей — неугодные, колючие рекруты из самых строптивых российских губерний и разжалованные в рядовые дворяне-штрафники. Но если в соседних батальонах сорок третьего егерского полка или в эскадронах Нижегородских драгун сосланные благородные еще лелеяли зыбкую надежду на высочайшее искупление и возврат эполет, то в Ширванский полк Петербург швырял безвозвратных, закоренелых преступников.

Опасные вольнодумцы, заговорщики и бунтари, в которых каторжная передовая давно выжгла все человеческое, они не ждали милости от трона, а самого царя-батюшку с его судейским паркетом каменно презирали. Они не признавали господского барства, и никакая казенная муштра, никакие унтерские прутья не могли выжечь из них этого корявого мужицкого упрямства. Они ломали зубы о собственную гордость, не признавая на всей земле никого, кроме своего генерала.

В этой угрюмой, зажатой буреломом общине уживался страшный, немыслимый духовный излом. Одни из них, окончательно сломленные кровавой соматикой кавказской бойни, напрочь срывали с груди нательные распятия и отрекались от веры со злой мыслью, что будь на то воля Господня, Он никогда не допустил бы этакого кромешного ада, а значит — в этих проклятых, пропитанных кровью дебрях Бога давно нет. Они хладнокровно отдавали свои души ярости безумного мясного дела.

Другие же, напротив, почитали эту лесную каторгу праведным крестовым походом, презирая горцев за чужого, басурманского Бога. Но вопреки этой глубокой внутренней розни, они оставались братьями — делясь последней махрой и глотком водки, эти люди намертво держались друг за друга в одной шеренге, ибо перед лицом близкого чеченского кинжала земные и небесные суды отступали перед спасительным окопным тактом.

Намертво перенявшие у горцев их собственный, свирепый закон кровной мести, не знавшие ни жалости, ни пощады, эти люди брали от кавказской бойни всю ее самую черную изнанку. Ширванцы без зазрения совести грели руки у пепелищ уничтоженных аулов, гнали за собой безмолвный, страшный невольничий полон из захваченных женщин и детей, а на слуху у всей армии было их варварское умение устрашать горы — и штабные командиры, и простые линейные солдаты с казаками не раз видели расставленные вдоль отвоеванных дорог высокие шесты с насаженными головами чеченских абреков.

Ширванцы не боялись марать руки в могильной грязи и крови, безбоязненно беря на себя эту кощунственную