Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

работу войны и планомерно подавляя сопротивление самых неприступных, безжалостных гнезд бунта. За эту слепую штурмовую доблесть, за готовность идти напролом в самое преисподнее пекло проконсул Ермолов и любил своих смертников какой-то грозной, мрачной отцовской любовью, прощая им любые уставные грехи, пока их штыки каменно держали Линию. И ширванцы платили ему за то незыблемой до посинения верой, готовые по первому слову бездумно шагнуть в любой огонь.

Пройдет совсем немного лет, и именно эти страшные, одичавшие люди станут наравне с линейными казаками главными поставщиками чеченских голов для барона Григория фон Засса — текущего кавалерийского ротмистра и будущего генерала, чьим именем, как воплощенным Шайтаном, горцы вскоре примутся пугать детей в саклях. Ширванцы станут охотно, ради звонкой монеты, тащить барону этот жуткий, вываренный в походных котлах груз, пока тот с циркулем в руках примется изучать генотип горских племен. Барон истово увлекался сомнительной модой своего века — френологией, силясь разгадать характер диких народов по форме черепных костей, и методично собирал эту кошмарную коллекцию, укладывая очищенные до могильной белизны трофеи в тяжелые окованные сундуки под собственной кроватью.

Вся остальная армия Кавказа, все кордонные батальоны и казачьи полки избегали ширванцев вовсе не из брезгливости — их до дрожи в костях боялись, страшась звериной непредсказуемости смертников. Но на Кавказской войне никто не смел судить ермоловских чертей. Всякий солдат в здешних дебрях каменно ведал: Кавказ лишь довершил их одичание, выжигая в людях последнее милосердие, но саму эту страшную, зловещую славу полк обрел задолго до нынешней рубки.

На Линии помнили их прежнее, монументальное бессмертие — крепость Ленкорань, где ширванцы, умирая в кромешном изморе, горсткой израненных людей безжалостно взяли неприступные персидские бастионы, переколов штыками превосходивший их вдесятеро гарнизон. Текущий состав полка, разумеется, сам не ходил на тот безумный штурм — за годы боев каленый костяк ветеранов почти подчистую полег под чеченским свинцом, но новые рекруты и штрафники с гордостью приняли это страшное полковое наследие.

Они приняли его как нерушимую общую клятву своему генералу Петру Степановичу Котляревскому — их родному, незабвенному «нашему Степанычу». И пускай для питерского золоченого паркета обнищавший попович Котляревский навсегда оставался лапотником, ширванцы знали ему иную цену. Генерал бережно, по-отечески относился к своим солдатам, упрямо тянул вместе с ними всю эту каторжную походную лямку, вышагивая в грязи наравне с нижними чинами и не прячась за чужие спины.

Ветераны помнили, как часами сами откапывали его со дна залитого кровью рва Ленкорани, вытаскивая из-под груды изувеченных мертвецов. Он лежал там с заиндевевшим, расколотым в куски черепом: правый глаз его вытек, челюсть была раздроблена в щепки, а сквозь проломы в кости наружу толчками вываливались багровые куски мозга, перемешанные со ржавой грязью. Ширванцы пешим этапом, бесконечные версты, несли его на руках до самого полкового лазарета, бережно укрывая своего полумертвого вождя от январской стужи последними засаленными овчинами и собственными телами, лишь бы не дать ему остыть в пути.

Теперь, доживая свой век на юге со свинцовой пулей в раздробленном черепе, генерал оставался для полка единственной живой иконой. И хотя Котляревский давно уже не вел их в штыки, его грозное имя надежно хранило дух этих людей.

Предать его, выслуживаясь перед питерским паркетом, ширванцы не могли. Они унаследовали саму эту зловещую славу, стойкость и безумное мужество мертвецов, зная, что здешняя бойня неминуемо должна была опереться на такое железо. Само их страшное существование казалось на передовой единственно возможным, само собой разумеющимся законом выживания, а потому — ширванских смертников никто не судил.

Зажатые предночной лагерной тишиной, эти угрюмые мужики — и заматерелые в кавказском аду ротные командиры-штрафники, и простые лапотные рекруты — сидели вповалку, занятые общим походным делом. Они хладнокровно точили впотьмах зазубренные чеченские кинжалы, терли засаленным сукном трофейные шашки, ружейными отвертками скребли от черного порохового нагара капризные замки штуцеров и угрюмо латали промокшие черкески грубыми суровыми нитками.

Лениво переговариваясь, с циничным смешком, они хвастались друг перед другом отобранными у горцев серебряными бляхами с поясов, пока иные хмуро пожевывали жесткий, соленый овечий сыр, срезанный с тех же убитых абреков. Часть людей уже растворилась в папоротниках, уходя в лесные секреты, пока оставшиеся под рогожами деловито устраивали свой походный быт.

Дмитрий, обойдя расположение и проверив секреты своих егерей, направился к батальонной палатке. Вернее, к тому, что ее заменяло, — куску промасленной парусины, натянутой между двумя пнями. Здесь, созывая офицеров на экстренный совет для ночной диспозиции, он уже застал командиров в сборе. В относительном укрытии от ливня, сидели Гвоздев, Лука Тимофеевич, Тростинский, ротмистр Хомутов и капитан Малинин. Все молчали, глядя в одну точку.

— Завтра продолжаем, — произнес Дмитрий, раскуривая трубку. — Фон Краузе требует ускориться. Говорит, отстаем от графика.

— Ускориться, — хмыкнул Лука, и его огромные усы, мокрые и обвисшие, дернулись. — Он сам-то пробовал махать топором под пулями? Мы тут и так людей гробим почем зря…

— Приказ есть приказ, — отрезал Дмитрий. — Прямо сейчас выставляем дополнительные секреты. Горцы слишком близко подбираются. Сегодня опять двоих из засады положили. И троих деревом насмерть придавило.

— Пятеро за день, — глухо отозвался Гвоздев из густой тени фуражки. — Многовато для одной просеки.

— Это только начало, — подал голос Хомутов. Его тяжелая челюсть придавала лицу выражение мрачной, звериной решимости. — Чем дальше углубимся в чащу, тем хуже станет. У них там целые гнезда. Они этот лес знают, как мы — казармы.

— Да, — тихо произнес Тростинский. Он устало вытер мокрое от ливня лицо и растерянно посмотрел на Дмитрия своими серыми глазами. — У меня в роте сегодня парня молодого прямо на посту сняли. Из затылка одно месиво. Солдаты духом падают. Стоять живой мишенью под дождем никто не хочет.

— Падают — поднимайте, капитан, — отрезал Хомутов и холодно зыркнул в его сторону. — На то вы и командир.

— Легко вам гуторить, — буркнул Лука, вступаясь за Тростинского и поправляя намокшую папаху. — Капитан о людях своих печется, оттого и хмурится. В этой слепой чаще у любого из нас впотьмах разум зашататься может, ежели каждую ночь мужиков из засад без звука вырезают. Тут не поднимать надо, а хладнокровно думать, как людей от этой злой немочи сберечь.

— Хватит ссориться, — оборвал их Дмитрий. — Лес для всех один. Новые, дополнительные дозоры нужно вытолкнуть прямо сейчас. Они должны уйти еще дальше, углубиться в чащу за линию текущего охранения, насколько возможно. Чтобы абреки не могли подобраться незаметно и бить рабочих в упор.

— Кто пойдет? — звонко отозвался Малинин, подперев смуглую щеку грязной лайковой перчаткой и переводя встревоженный медный взгляд