Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Тимоша на мгновение прикрыл воспаленные глаза, слушая тяжелые залпы грома и монотонный стук проливного дождя.

«Спасибо Тебе, Господи, — подумал он. — Спасибо, что живой. И что с такими казаками в одном секрете стою».

И, крепче перехватив скользкое ложе ружья, он снова уставился в глухую кавказскую тьму.

—

На седьмой день рубки просеки случилось то, что стало уже привычной частью этого лесного ада, но к чему невозможно было привыкнуть человеку. Огромный, вековой бук, чей ствол был толщиной в три обхвата, рухнул не в ту сторону. Солдаты, подрубавшие его, не успели отскочить — дерево, застонав и крякнув, накренилось, пошло вбок и всей своей исполинской массой обрушилось прямо на цепь охранения. Раздался грохот, заглушивший на мгновение даже выстрелы, и земля содрогнулась, как от пушечного залпа. Вверх взметнулось облако щепы, пыли и мокрых листьев. А когда оно осело, взору открылась картина, от которой даже у самых закаленных ветеранов перехватило дыхание.

Под стволом, глубоко вдавленные в чавкающую грязь, лежали трое. Один погиб сразу — череп раскололся под тяжестью древесины, лицо превратилось в сплошное багровое месиво из костей и вытекших глаз, а неестественно вывернутая рука, намертво сжимавшая ружье, еще конвульсивно дергалась. Второй, придавленный поперек поясницы, был еще жив. Несчастный лежал, уткнувшись лицом в землю, и хрипел, со свистом пуская изо рта кровавую пену. Его позвоночник перебило пополам, и острые обломки позвонков, прорвав сукно мундира, торчали наружу белыми зазубренными штыками вместе с кусками разорванного мяса. Третий кричал, а его ноги от паха до ступней превратились в сплошную кровавую кашу из дробленых костей, лопнувшей кожи и перемешанной с грязью плоти. Парень, начисто обезумев от болевого шока, рвал на себе волосы и выл — дико, утробно, таким жутким, нечеловеческим воем, от которого замирало сердце и стыла кровь в жилах.

— Фельдшера! — заорал Дмитрий, пробираясь через завал. — Живо!

Готлиб Иваныч, поспешно прихватив медицинскую сумку, уже бежал к месту трагедии. Его очки запотели от ливня. Фельдшер на ходу протирал стекла грязным пальцем и глухо бормотал: «Herrgott… Пропади оно пропадом». Оценив масштаб беды, он мгновенно опустился на колени перед бьющимся в судорогах рекрутом. Извлекши широкий ампутационный нож, немец одним точным круговым движением рассек исполосованную плоть до самой кости. Парень закричал так, что сорванный, хриплый вопль перекрыл шум стихии. Кровь толчками хлынула на землю, смешиваясь с грязью и опилками. В этом чавкающем, склизком крошеве фельдшер работал без промедления — отложил нож, перехватил дуговую пилу и скрежещущими толчками принялся перепиливать кость.

— Держите парня! — скомандовал Готлиб Иваныч.

Двое подоспевших егерей навалились на рекрута, намертво прижимая его к кореньям. Тут же, продрогнув от ужаса, к ним рванулся капитан Малинин; он со всего маху поскользнулся в раскисшей глине, упал на колени и далеко проехал по болотной жиже, намертво вбиваясь в склизкое месиво прямо перед бьющимся в судорогах мальчишкой.

Смуглое девичье лицо Малинина побелело, а все тело крупно, непрерывно содрогалось. Лихорадочно задыхаясь, он сорвал с рук свои грязные, испачканные глиной лайковые перчатки, швырнул их в сторону, и уже робкими, голыми, трясущимися пальцами принялся гладить несчастного по заляпанному грязью лбу, тщетно пытаясь успокоить, но в его собственных широко распахнутых медных глазах стояли слезы; от дикой, беспомощной паники они почти почернели, и цвет их сделался густым, багровым. Малинин беспорядочно, глотая слезы, шептал парню прямо в окровавленное лицо, что все сейчас пройдет, что это просто страшный сон, и они скоро вернутся домой, где тепло, тихо и больше нет этого проклятого леса.

Через пару минут с мучениями было покончено. Отрезанные конечности остались лежать на окровавленной щепе, а рекрут, потеряв сознание от страшного болевого шока, затих. Готлиб Иваныч наскоро перетянул культи жгутами, останавливая кровотечение.

— Следующий, — выдохнул немец, поднимаясь, но второй, раздавленный поперек позвоночника, уже не нуждался в помощи. Он испустил дух, пока фельдшер спасал первого. Умер тихо, без единого звука, просто захлебнувшись собственной кровью.

Шатаясь, Малинин тяжело поднялся с колен. Весь измазанный в раскисшей болотной жиже, капитан выпрямился и, тяжело выдохнув, запрокинул голову к безразличному небу, медленно приходя в себя.

— Трое за раз, — пробормотал Степанов, подходя к Дмитрию. — Это ж… это ж не война, ваше высокоблагородие. Это бойня.

Гвоздев, стоявший чуть поодаль, медленно приподнял голову. Тень от козырька фуражки отступила, открывая бледное лицо, и его темные глаза уставились на майора тяжелым, мертвенным прищуром.

— Это работа, — отрезал Дмитрий. — Продолжать.

И работа продолжалась.

С каждым днем просека углублялась в лес, и с каждым днем чаща становилась все гуще, все мрачнее, все враждебнее. Солдаты, измотанные до предела, двигались бездумно, точно заведенные казенные механизмы. Покрытые сажей, копотью и засохшей кровью лица сделались похожи на маски. Глаза, воспаленные от дыма, слезились и гноились. Руки, стертые до кости, люди обматывали грязными тряпками, сквозь которые сочилась сукровица. Солдаты почти не разговаривали — берегли силы. Слышался только мат, только хриплые команды да глухие стоны раненых.

Тимоша находился в охранной цепи. Здесь человека точила иная, неподвижная жуть — не рубить, не таскать бревна, а просто застыть на месте. Стоять и ждать. Ждать, когда из темной глубины вылетит пуля. Ждать, когда она ударит в тебя или в того, кто рядом. Ждать, когда очередное дерево, застонав, рухнет и придавит кого-нибудь из товарищей.

Тимоша стоял, зажав в задеревеневших пальцах холодное ружейное ложе, и постепенно эта ледяная, пропитанная сыростью тишина вокруг него начала растворяться. Непрерывный, монотонный стук сотен топоров, летевший из туманной глубины за его спиной, в померкшем от усталости сознании парня мало-помалу перерастал во что-то иное, далекое и мирное, словно глухое эхо из совсем другой, прошлой жизни. Звук этот баюкал, уводил прочь от кавказского ада, и сквозь серую лагерную мглу перед его глазами вдруг медленно, как во сне, проявилось детство. Тимоша вспомнил своего отца. Сергея Лебедева.

Отца забрили в рекруты по уставному казенному жребию. На той страшной мирской сходке костромской общины семья Лебедевых до последнего молилась, чтобы беда обошла избу стороной, но рок извернулся глухо: волостной староста упрямо вытащил из деревянной кружки квиток с их роковой фамилией. Сергея прилюдно увели на казенный призывной пункт, согнали густые волосы, с хрустом выбрили лоб на нескончаемую государеву службу и хопом угнали пешим этапом.

Тимоша тогда был еще совсем мал, и в памяти мальчишки отец остался лишь огромным, хмурым силуэтом, заслонявшим оконный свет в избе. Но сквозь эту толщу лет Тимоша отчетливо, до боли в груди помнил его глаза — яркие, голубые, которые