Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

солдата, будь он хоть трижды дезертиром и трусом, — позабуду про устав и трибунал. Мне терять нечего, я под пулями хожу. Ночью в ров сброшу, горло от уха до уха вскрою и оставлю шакалам догнивать, как бешеную псину. И никто твой труп в этой чертовой чаще не найдет. Спишут на черкесский набег. Понял меня?

Офицер молчал. Его лицо, еще мгновение назад искаженное надменной гримасой, теперь стало белее полотна. Губы судорожно дрожали, глаза метались, как у затравленного, прижатого к стене зверька. Он попытался что-то сказать, но из сдавленной гортани вырвался лишь глухой, предсмертный писк. Майор слегка разжал пальцы, позволяя парню сделать короткий, хриплый вдох.

— Я не слышу, — произнес Дмитрий все тем же тихим, ледяным голосом, от которого веяло могильным холодом. — Ты понял меня?

— П-понял… — выдавил несчастный, чувствуя, как под ним подкашиваются колени. — Слушаюсь… ваше высокоблагородие…

Дмитрий разжал пальцы и, оттолкнув наглеца, выпрямился. Офицер, не устояв на трясущихся ногах, рухнул спиной в грязную лужу, подняв фонтан брызг. Великолепный мундир, расшитый золотом, мгновенно покрылся коркой бурой глины. Он лежал, беспомощно барахтаясь в жиже, и не смел подняться.

— Вон, — бросил Дмитрий, не глядя на него.

Офицер поспешно вскочил и бросился прочь, спотыкаясь и оскальзываясь на мокрой земле. Больше в тот день в расположении его никто не видел.

Дмитрий подошел к старику, который все еще лежал на земле, скорчившись у бревен. Опустился рядом на корточки и положил руку солдату на плечо.

— Вставай, отец, — сказал он мягко. — Идти сможешь?

Старик поднял голову. Выцветшие, слезящиеся глаза смотрели на майора с выражением безграничной, нечеловеческой благодарности.

— Смогу, ваше высокоблагородие, — прошамкал он беззубым от цинги ртом. — Смогу. Спасибо вам…

— Не за что, — ответил Дмитрий. — Иди в лазарет к Готлибу Иванычу. Скажешь, я приказал. И пусть тебя накормят.

Майор поднялся и, не оглядываясь, зашагал прочь. Солдаты расступались перед ним, как море перед пророком. Люди ничего не сказали — ни слова благодарности, ни слова осуждения. Но в глазах, обращенных к Батьке, светилось то, что было ему дороже любых наград. Уважение, вера и любовь.

Час спустя, когда Дмитрий, все еще не остывший от ярости, стоял у края просеки и курил трубку, к нему подошел Гвоздев. Он, как всегда, возник бесшумно, словно тень, и встал рядом. Из-под надвинутого козырька фуражки лица штабс-капитана было почти не разглядеть. Какое-то время оба молчали. Наконец Гвоздев приподнял голову, и его прищуренные глаза на миг показались из тени.

— Ты правильно сделал, — произнес он. — Я бы тоже не сдержался.

— Знаю, — ответил Дмитрий. — Но я майор. Я должен сдерживаться. А я не смог.

— Иногда нужно не сдерживаться, — возразил Гвоздев. — Иногда это единственный способ остаться человеком.

Дмитрий ничего не ответил. Он только затянулся трубкой и, выпустив облако дыма, посмотрел на лес. Там, в темной чаще, снова слышались голоса. Горцы перекликались, пересвистывались, выли. Сегодня к обычным завываниям примешалось что-то еще — что-то, похожее на насмешку.

— Ты слышишь? — спросил Гвоздев.

— Слышу, — кивнул Дмитрий.

— Что они кричат?

— Они кричат: «Эй, русские! Ваш царь — собака! Ваш Бог — мертвый! Вы пришли на нашу землю, и она сожрет вас!» — Дмитрий горько усмехнулся и выбил пепел из трубки. — И еще много чего. Похлеще. Но суть одна.

— Ты за эти два года, что мы служим вместе, их язык совсем как родной изучил, — негромко заметил Гвоздев.

— Срок приличный, — отозвался Дмитрий. — Хватило, чтобы понимать, что они нас ненавидят. И что они имеют на это право.

Гвоздев промолчал. Его бледное лицо, застывшее в мрачном бесстрастии, напоминало обветренный утес, но в глубине темных прищуренных глаз, устремленных в чащу, блеснула тяжелая, зловещая мысль. То была дума о жене и дочерях. Он вспомнил, как те же гортанные, чуждые звуки оглашали кровавую площадь в Тифлисе, когда безжалостная рука отнимала у него все, что он любил. И от этого воспоминания ледяной холод безысходности коснулся опустошенного сердца, привыкшего страдать молча и гордо.

— Они все одинаковые, — произнес он глухо. — Все. И те, что кричат, и те, что молчат. Они все ненавидят нас. И будут ненавидеть до конца.

— Да, — согласился Дмитрий. — Но мы здесь не для того, чтобы нас любили. Мы здесь для того, чтобы выполнять приказ. И мы его выполним.

Он сунул трубку в зубы и, запахнув черкеску, зашагал по просеке — туда, где уже снова гремели топоры и рушились деревья.

А из чащи, из темной, непроходимой глубины продолжали доноситься голоса. Горцы кричали, выли, осыпали русских проклятиями. В этой бессильной, выжигающей ненависти было столько бесовского исступления, что даже самые черствые солдаты, слыша эти вопли, опускали глаза и крестились.

В самой гуще охранной цепи, зажатой между сырыми, сочащимися влагой гнилыми папоротниками, стоял восемнадцатилетний егерь Митрошка. Он был страшно, болезненно худ — заношенный, изорванный в клочья мундир висел на его острых плечах мешком, а сукно на груди давно покрылось серо-зеленой, склизкой коркой плесени от бесконечных дождей. В своих костлявых, посиневших от стужи пальцах он судорожно, до боли сжимал кремневое ружье. Мальчишка был доведен до крайнего, животного истощения: из-под грязной фуражной шапки выбивались жесткие темные пряди, которые — страшно сказать в его лета — уже были неровно подернуты блеклой, пепельной сединой от пережитых ночных кошмаров и непрекращающегося износа плоти.

Из его воспаленных ореховых глаз, потерявших всякую прежнюю глубину и ставших похожими на тусклую, высохшую скорлупу дикого ореха, из которой просечный измор наглухо выпил весь живой человеческий блеск, без остановки текли беззвучные, горючие слезы, смывая копоть со впалых щек. Его колотила крупная, безудержная дрожь — Митрошка каждую секунду ждал, что сейчас из удушливой стены леса прилетит чеченская пуля и с глухим чавканьем ударит его прямо в грудь.

Внезапно, не выдержав этого затянувшегося до звона в ушах ожидания смерти, мальчишка запрокинул голову и страшно, хрипло расхохотался на всю просеку. Тяжелое ружье безвольно выскользнуло из его ослабших костлявых рук, с глухим шлепком повалившись прямо в болотную жижу. Этот сумасшедший, захлебывающийся психозом хохот дико покатился над головами солдат, ломая упругий ритм падающих деревьев.

Стоявший в трех шагах унтер-офицер Звонарев резко скосил на него глаза. Ошеломленный от этого звука взгляд унтера на мгновение застыл, но многолетний окопный разум сработал быстрее, чем Митрошка успел выдать себя. Осознав, что на этот дикий, открытый смех чеченцы из кустов сейчас положат прицельный залп, Звонарев мигом выкинул ружье из рук прочь в грязь и коршуном накинулся на мальчишку сверху. Он сшиб его с ног, намертво прижав их обоих к раскисшей, жирной