Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

с одного офицера на другого. — В такую-то глушь, да ночью под ливнем… Желающих не сыскать. Нижние чины весь день топорами махали, изнемогли насмерть, — Малинин робко опустил взгляд, покосившись в сырую темноту за палаткой, и тихо добавил: — Да и у самого, признаться честно, господа, душа замирает… Мрак там стоит непроглядный — здешние черноголовые хозяева страшные, лихие, враз сквозь папоротники на карачках проникнут. У них ведь кинжалы… чуть зазеваешься, и все, напорешься вслепую.

— Добровольцы пойдут, — хмуро ответил Дмитрий, затягиваясь трубкой. — Нужны люди с крепкими нервами. Те, кто караул на слух держать умеет.

Наступило молчание. Все понимали: пойти в секрет этой ночью, да еще углубиться в чащу к самым вражеским логовищам — означало шагнуть в слепую, верную смерть. В такой глуши горцы снимут часового бесшумно, как уже делали десятки раз. Перережут горло — и исчезнут под покровом векового бурелома, а остывающее тело найдут только утром.

— Я пойду, — раздался голос от входа.

Все обернулись. Там, под ливнем, стоял Тимоша. Мокрое, бледное лицо оставалось спокойным. Только голубые глаза — воспаленные, красные от дыма и недосыпа — горели каким-то новым, незнакомым огнем.

— Лебедев, — произнес Дмитрий, и его голос дрогнул почти незаметно. — Ты понимаешь, на что идешь?

— Понимаю, — ответил Тимоша. — Я пойду. Я уже был в секрете. Знаю, как надо.

Дмитрий долго смотрел на парня. Потом кивнул — коротко, скупо.

— Хорошо. С тобой пойдут Митяй и Егорка. Они опытные, из сотни Луки. Слушайся их во всем. И…

Майор замолчал, решительно шагнул из-под укрытия парусины прямо под проливной, ледяной ливень и, глядя на Тимошу сверху вниз, положил ладонь на плечо мальчишки так крепко, что мокрое сукно шинели хрустнуло под пальцами.

— Сбереги себя, Лебедев. Живым из этого леса выйди. Это мой тебе командирский приказ.

— Слушаюсь, господин майор, — ответил Тимоша и, сам не зная почему, широко и открыто улыбнулся.

Ночь была черной, как сажа. Дождь все лил, и тяжелые капли, падая с ветвей, создавали непрерывный, монотонный шум, заглушавший все остальные звуки. Тимоша лежал в кустах, забившись в самую глухую, слепую высь бурелома далеко за линией охранения, и вслушивался в темноту. Здесь, наглухо отрезанный от лагерного тепла, он застыл посреди враждебного леса. Рядом затаились Митяй и Егорка — два казака, отряженные в секрет вместе с ним по приказу майора. Митяй оставался спокоен и даже, кажется, слегка скучал. Егорка молчал напряженно и сосредоточенно. Старый пластун давно привык иметь дело со смертью.

— Слушай в оба, Лебедев, — прошептал Митяй, наклоняясь к самому уху Тимоши. — В такой дожжище ухо держи востро. Стрелять они ноне не станут — порох в полках под ливнем враз отсыреет. А вот ползать впотьмах да секреты наши резать — это они как раз в такую водяную стынь больше всего и любят. Прут тихими тенями, суки, только железо в зубах поблескивает. Так что зенки не смыкай, пацан.

Тимоша кивнул, вжимаясь плечом в мокрое сукно черкески Митяя. Легче не стало, но парень, уже вылеживавший в кавказских секретах и повидавший мясной износ лесных боев, принял этот наказ спокойно, заперев нервную дрожь глубоко внутри своего хребта. Он поудобнее перехватил синеющими пальцами скользкое ложе ружья и замер, уставившись в непроглядную ночную темень.

Часы потянулись долгой, нескончаемой каторгой. Время словно завязло в этой раскисшей чеченской глине. Ливень лил непрерывно, сплошной ледяной стеной, и тяжелая, обжигающая стужей вода пробивала сукно насквозь, добираясь до самого нутра. Внутри все окоченело наглухо, мышцы одеревенели, а лица давно ткнулись в размокшую серую грязь и болотную жижу. Земля под ними чавкала, забирая последнее живое тепло, но никто не шевелился. Егорка лежал по другую сторону от Тимоши, ровно мертвец в гробу, слившись с мокрыми комьями мха, и лишь изредка поправлял серебро серьги в левом ухе, превратившись в безмолвный слуховой радар.

Внезапно монотонный шум падающей с ветвей воды прорезал едва уловимый, чужой звук. Это был даже не шаг, а мягкий, короткий шлепок скользнувшего по раскисшей глине кожаного чувяка. Митяй и Егорка поймали его соматически, секунда в секунду, будто каленый ток прошел по их застывшим телам. В темноте между казаками промелькнул мгновенный, безмолвный перегляд. Ни одного лишнего движения, ни единого вздоха наглухо. Они замерли, поджидая врага до самого последнего, бритвенного предела.

Из сплошной ночной темноты, бесшумным призраком продравшись сквозь заросли, прямо над распластанным в грязи Митяем соткался высокий силуэт горца. Чеченец занес правую руку, и в этот самый миг глухую темень разорвала яростная, ослепительная вспышка молнии. Грозовой свет на долю секунды мертвенно и ярко выхватил из тьмы хищный силуэт врага, его дикие, полные ярости глаза и занесенный клинок — огромный обоюдоострый кинжал тускло полоснул стальной синевой, собрав на свое лезвие летящие холодные капли проливного дождя.

Егорка тут же вынырнул из густых, промокших кустов папоротника, словно разъяренный волкодав из засады. Его левая ладонь железным хватом наотмашь налетела на лицо горца, намертво зажимая рот и глуша малейший предсмертный стон, а правая рука с каторжной, страшной силой вколотила тяжелый кинжал снизу вверх, точно под самый кадык, пробивая горло врага насквозь. Послышался короткий, глухой булькающий всхлип. Горец судорожно, крупно дернулся всем телом, ломая кусты, и обмяк, обливая пальцы пластуна густой, горячей кровью. Егорка хладнокровно, без лишней суеты утянул тяжелое обмякшее тело назад в папоротниковые трущобы, замирая и снова сливаясь с шумом дождя, будто ничего и не произошло.

В следующее мгновение из кромешной ночной темени, чуть поодаль от укрытия, донесся едва уловимый, спешный шорох — мягкий скрежет мокрых ветвей и быстрый, затихающий шлепок удаляющихся чувяков по раскисшей глине. Горцы шли группой. Поняв, что первый лазутчик напоролся на мертвую пластунскую хватку и эффект внезапности полностью потерян, остальные чеченцы отступили, мгновенно растворившись в черном проливном лесу. Ночной налет захлебнулся, так и не начавшись.

Митяй медленно выдохнул воздух сквозь сжатые зубы и чуть придвинулся к Тимоше, коснувшись его плечом.

— Лежи, Лебедев, — едва слышно прошелестел он в самую темноту. — Один готов, сукин сын. Рука у Егорки пластунская не подведет. Мы с ним рядом, ежели чего — прикроем наглухо. Внимательней зенками води, пацан. Лежи.

Тимоша медленно кивнул, упираясь лбом в сырую глину. Сердце, замершее было на мгновение от леденящего ужаса, наконец отпустило, и горячая кровь снова размеренно и тяжело потекла по жилам. С этими обветренными казаками, чья безмолвная, страшная работа казалась единым неделимым механизмом, ему вдруг стало запредельно, нерушимо надежно. Они замерли в грязи ровно камни старого дозора — суровые, знающие смерть по имени и