Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Дмитрий помолчал и, взглянув на Тимошу, продолжил:

— Я ведь тогда, Лебедев, перед Лукой как девка на выданье крутился, плечами водил — до того дураку счастливо было снова золото на плечах чувствовать. Радовался, как дитя малое. А казаки вокруг стояли да гоготали во всю глотку над чудным столичным барином. Лука тогда подошел ко мне, сплюнул, оглядел с ног до головы и говорит: «Ты, Волк, спору нет, красивый, но в этом наряде ты до аула не доскачешь. Снимут тебя черти из кустов, как фазана на охоте». И он был прав.

Дмитрий горько усмехнулся.

— Лука тогда сам, своими руками, сорвал с меня этот доломан. И ментик. И сказал: «Забудь. Ты больше не гусар. Ты теперь — егерь. А егерь должен быть незаметным. Как волк». И он отдал мне свою старую черкеску. Вот эту самую, — он коснулся рукой выцветшей бурой ткани и деревянных газырей на груди. — С тех пор я ее не снимаю.

Тимоша слушал, затаив дыхание. Он никогда не слышал от майора таких историй. Никогда не видел его таким — не командиром, не Батькой, а просто человеком, что вспоминает прошлое.

— Казаки — это особый народ, — продолжал Дмитрий. — Ты, может, не знаешь, но они не как вы. Вот вы — рекруты, мужики, вас забрили, дали казенный мундир да ружье, и вы встали каменной, нерушимой стеной, готовые упрямо выстаивать там, где другие побегут. Вы — сила терпеливая, каленая, на чьем горбу вместе с казачьим эта Линия держится. Но казаки — сила иная, рожденная в степях да в пластунских камышах. Они на коня садятся или в секрет ползут раньше, чем ходить научатся. Шашкой машут с пяти лет. В десять уже стреляют, в пятнадцать — в поход. У них нет казенных лошадей — каждый приходит со своей, выращенной, выкормленной, выезженной. И оружие у них свое, не казенное. И одежда. И обычаи. Они — вольный народ. И воюют они не за чины и не за награды, а потому что так надо. Потому что так жили их деды, и прадеды, и прапрадеды.

Дмитрий помолчал, глядя на звезды.

— Без них мне тягостно, — признался он вдруг. — Когда Лука уходит со своей сотней, я места себе не нахожу. Кажется, будто половину себя теряю. Ту, что еще верит в людей. В добро. В то, что все это не зря.

Тимоша молчал. Он смотрел на майора — на его обветренное лицо, на зашитый росчерк через всю левую щеку, на рыжие усы, в которых запутался звездный свет, — и чувствовал, как в груди поднимается что-то горячее, щемящее. Это была любовь. Простая, глубокая любовь — не к командиру, а к человеку. К тому, кто сам пройдя через ад, не разучился вытаскивать из этого ада других.

— Я понимаю, — сказал Тимоша тихо. — Я тоже… когда с ними сидел… я вдруг понял, что могу дышать. Что могу смеяться. Что я еще живой. Они… они не дают сдаться. Как и вы.

Дмитрий повернулся к Тимоше, и они молча посмотрели друг на друга. В этот миг между ними исчезли и чины, и разница в возрасте. Осталось только странное, тихое родство.

— Ты справишься, Лебедев, — сказал он негромко. — Я знаю. Ты уже справился. Там, у стены, ты сделал выбор. И ты выбрал жизнь. Это самое трудное. Дальше будет легче.

— Спасибо, — прошептал Тимоша. — За то, что вы тогда… за то, что вы меня… — он запнулся. — Я бы не смог. Один — не смог бы.

— Знаю, — ответил Дмитрий. — Поэтому я и пришел. Я всегда прихожу. За каждым. Потому что каждый из вас — это я. Только моложе. Только не такой битый.

Тимоша вдруг широко улыбнулся. Улыбка вышла мокрой: в голубых глазах стояли слезы, но это были уже не те слезы — не горькие, не отчаянные, а светлые, как облегчение человека, который наконец почувствовал: он больше не один.

— Спасибо, Батька, — выдохнул он.

Дмитрий взглянул на эту улыбку, и его собственное лицо, застывшее, стянутое нитками, вдруг смягчилось. Он улыбнулся в ответ — криво, одним пожелтевшим клычком, — но в этой улыбке было столько тепла, что Тимоша, увидев ее, едва не задохнулся.

— Ну, будет, — сказал Дмитрий и, потрепав его по волосам, добавил: — Иди спать, Лебедев. Завтра учения. А мне еще нужно шашку наточить.

Тимоша слегка помялся, помолчал секунду в звенящей тишине, но затем, будто решившись, тихо произнес:

— Спокойной ночи, Батька.

— Спокойной ночи, Тимоша, — кивнул Дмитрий и пошел прочь, растворяясь тенистым силуэтом в сумраке двора.

Тимоша вошел в казарму. Внутри было темно и душно, пахло потом, махоркой и сырым сукном. Солдаты спали — кто на нарах, кто прямо на полу, завернувшись в шинели. Он пробрался к своему месту, лег и укрылся шинелью.

Тени пришли, как всегда. Они молча встали у его изголовья. Из темноты проступил горец из секрета. Его простреленная грудь глухо сипела, а в остекленевших глазах застыло дикое, предсмертное удивление. Рядом покачивался другой — тот, которого он заколол штыком при штурме Дади-Юрта. Изуродованное железом тело до сих пор исходило черной, липкой жижей. Следом тянулся третий: Тимоша добивал его кинжалом, уже мертвого, а теперь этот мертвец беззвучно разевал изрубленный рот. И чеченка с младенцем — ее бледное, серое лицо проступало сквозь сизый пороховой дым. Она стояла чуть поодаль и смотрела на него не с ненавистью, не с укором, а с какой-то странной, всепонимающей печалью.

Но сегодня эти кошмары не пугали его. Тимоша смотрел на них — и больше не отводил глаз. Потому что он понял: они — часть его самого. Часть, которую он никогда не сможет вырезать, выжечь или забыть. Они останутся с ним навсегда. И это его наказание. И это его искупление. И это — его жизнь.

Тимоша закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, ясный, без кошмаров. Первый за много ночей.

А Дмитрий еще долго сидел в своей каморке при свете оплывшей свечи и точил шашку. Мерный, скрежещущий свист оселка по стали был единственным звуком в ночной тишине. Он думал о Тимоше. Его улыбке. О том, как тот, стоя на коленях в грязи, замахнулся кинжалом — и как потом, прижавшись к его груди, рыдал, как ребенок.

«Выжил, — подумал Дмитрий. — Еще один выжил».

И под его рыжими усами играла горькая, но теплая улыбка. Словно отец смотрел