Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

— А баба из пекла не вынесет? — подал голос Федя, и его оттопыренные уши покраснели.

— Баба, Федя, из пекла вынесет, ежели она — Глафира, — хмыкнул Митяй. — Да только Глафира на свете одна, а добрых коней у нас много.

Казаки заржали — громко, раскатисто, со степным гиканьем, что разносится далеко по округе. Тимоша невольно улыбнулся.

— А ты, Лебедев, придвигайся ближе, — сказал Егорка, подвигаясь. — Чего на отшибе притулился? Мы люды простые, не покусаем. Разве что Митяй, як горилки налижется. Но он ноне трезвый. Почти.

— Почти! — подтвердил Митяй и, достав кисет, принялся набивать трубку. — А ну-ка поведай, Лебедев, ты табачок курить приучен?

— Приучен, — ответил Тимоша. — Только у меня кончился давно.

— Ну так на-ка, затянись нашего! — Митяй протянул ему кисет. — Это, правда, не табак, а дерьмо коровье. Кизяк. Местный, подножный. Ей-богу, хуже отродясь не куривал. То ли дело у нас на Дону — там табачок так табачок! Сам сажаешь, сам сушишь, сам режешь. Закуришь — аж душа поет. А это… — он смачно плюнул через зубы, — одна отрава.

— Не плюйся, — проворчал Корней низким, утробно-густым голосом. — Табак как табак. Дым идет — и ладно. Ты просто привередливый, чистокровный барышня.

— Я привередливый?! — вскинулся Митяй. — Да я, Корней, такой лютый табак смалил, что ты б с первой затяжки дуба дал. Под Анапой, помнится, споймали мы турку пленного. Он нам своего, султанского дал прикурить. Так я, братцы, как потянул — думал, вся душа наружу вылетит. А после ничого, обвыкся. Три дня харкал, но обвыкся.

— И чего турка? — подался вперед Федька.

— А чаво турок? Отпустили мы его. Он нам за табак карту дал, где ихние склады. Хороший был турок. Жаль только, что карта враньем оказалась. Но табак у него был знатный.

Казаки снова засмеялись. Тимоша, раскурив трубку, затянулся и закашлялся — табак и вправду был злой, крепкий, обжигающий горло до слез. Но именно эта грубая, мужская горечь была ему сейчас нужна.

— А вот скажи мне, Митяй, — подал голос Лука, вынимая трубку изо рта и приглаживая усы, — ты ноне над горцами зубы скалишь — и табак у них не такой, и бороды срамные. А ведь они, черти, рубятся так, что дай Бог каждому. Я таких отчаянных храбрецов, как в этих горах, нигде больше не видывал.

— А кто ж спорит? — Митяй стал серьезным. — Я над ними не глумлюсь, я их дюже уважаю. Они, конечно, басурмане, вера у них нехристева и адаты эти их, горские, дикие. Но воюют — будь здоров. Помнится, в ущелье под Мартаном, мы одного абрека раненого повязали. Весь иссеченный был, кровью исходил, а живым не давался. Его вчетвером ломали, а он грызся, как волк. После затих. Думали — окочурился. А он вдруг как вскинется, как выхватит у меня из-за пояса кинжал — да прямо себе в сердце! Не пожелал в плену мыкаться. Не захотел, чтоб его, как пса, связанным везли. Я тогда стоял над ним и думал: вот это дух. Вот это силища. Нам бы, казакам, такую.

— У нас своя есть, не хуже, — спокойно возразил Егорка, сверкнув серьгой. — Просто мы ее напоказ не выставляем, без нужды не бряцаем. А они — народ гордый. Они и смерть принимают, будто на праздник собираются. У них же, гутарят, в раю гурии дожидаются. Молодые, дескать, девки, лепые. Вот они страха и не ведают.

— Гурии? — переспросил Федя. — Это что за диво такое?

— Ну, девы райские, — пояснил Митяй. — Каждому правоверному, ежели он в бою сгиб, полагается аж семьдесят штук. И все как одна — писаные красавицы.

— Семьдесят?! — выпучил глаза Федька. — Это ж… это ж никаких сил не хватит!

— Ну, у них-то хватит, — хмыкнул Лука. — На то они и абреки. Люди привычные.

Казаки грохнули хохотом. Даже Егорка, что обычно был скуп на эмоции, усмехнулся в густые усы и покачал головой.

— А я вот чего мыслю, братцы, — произнес Корней и медленно оторвался от созерцания огня. Его шрамированное левое надбровье хмуро вскинулось еще выше под весом изнуряющей думы. — У них своя правда, у нашего брата — своя. Мы рубимся, потому как присягу принимали. Они — оттого что земля за ними. И те, и другие правы. Только вот беда: правда одна на всех не делится. Ее или поровну надо, или никак.

Над костром повисла тишина. Корней молча шевельнул угли длинной веткой, и пламя отозвалось треском, выстрелив вверх тонким снопом ярких искр. Они цепочкой рванулись ввысь, но быстро и беззвучно растворялись в густом, глубоком кавказском закате, что тяжело догорал над земляными валами Грозной. Казаки сидели неподвижно, не сводя глаз с угасающего огня, и в этой звенящей паузе, подкрашенной багровым маревом чужого неба, отчетливо чувствовалось, как далеко отсюда остались и Дон, и Кубань.

— Эх, братцы, — вздохнул Митяй, нарушая молчание. — Сейчас бы на Дон. В станицу бы… Там уж, чай, снег сошел. Скоро сев пойдет, бабы наши вовсю хлопочут. А мы тут… с баранами мыкаемся… Ты, Егорка, небось, тоже по своему куреню сохнешь?

— А ты за мой курень не журысь, Митяй, — мягко улыбнулся пластун, и в его голосе проступила редкая, скупая теплота. — Мой курень на самом берегу Кубани стоит. Саманный, чистенький, биленый под самую крышу. Весной там вишня в саду цветет, дивчины воду носят… Дойдем, братка. До всех дойдем, Бог даст.

— Дойдем и до Дону, и до Кубани, — подтвердил Лука Гречишкин. — Не впервой. Главное — живыми уцелеть.

— А что, Лебедев, — вдруг повернулся к Тимоше Егорка, — ты сам-то чьих будешь? Из Костромы, гутарят?

— С Костромы, — кивнул Тимоша.

— Там у вас леса, бают, густые, — вставил Митяй. — И реки рыбные. И девки красивые.

— Девки красивые, — эхом отозвался Тимоша, и в его голосе прозвучала затаенная тоска. — Только я их уже почти не помню.

— Вспомнишь, — уверенно сказал Лука. — Война отгорит — вернешься. И мы по домам разойдемся. Вот тогда и выпьем за то, чтоб внукам нашим воевать не довелось.

— А вот за это я первый выпью! — оживился Митяй и, достав из-за пазухи флягу, пустил ее по кругу.

Фляга пошла по рукам — от Митяя к Луке, от Луки к Егорке, от Егорки к Корнею, от Корнея к Феде, от Феди к Тимоше. Тот, чуть поколебавшись, сделал глоток. Водка обожгла горло, но внутри стало тепло. И от этого тепла, от этого грубого казачьего братства, от этого смеха и этих разговоров ему вдруг стало легче. Не так, как бывает