Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Ночь была ясной, великой и холодной. Звезды горели над горами, как бесчисленные лампады в древнем храме, и тонкий серп месяца висел в черном небе, заливая крепость призрачным серебристым светом. Земля, омытая недавними дождями, словно очистилась от скверны и крови, затихая в божественном покое. Дмитрий постоял немного, глядя на эти звезды, на эти вековые горы, на эти каменные стены, что видели столько смертей и теперь молчали, погруженные в вечность. Потом, плотнее запахнув бурку, он медленно зашагал в офицерский флигель.

—

Утро, когда Дмитрию Николаевичу Волкову-Апостолу вручали орден, выдалось серым и промозглым — из тех, что на Кавказе случаются на исходе глухих февральских недель. С неба сеялась мелкая, почти невесомая морось, и она оседала на папахах, бурках, мундирах, на оружейной стали, покрывая все тонким, влажным налетом. Гарнизон крепости Грозной выстроили на плацу — всех, кто мог стоять на ногах. Даже раненые из лазарета, те, что уже начали ходить, выползли во двор и теперь стояли, опираясь на костыли и плечи товарищей, чтобы увидеть, как их Батьке надевают на шею заслуженную награду.

Комендант Берендеев, при полном параде, зачитал приказ — казенные, сухие слова о мужестве и доблести, о верности Отечеству, о том, что его высокопревосходительство генерал Ермолов лично ходатайствовал перед государем. Дмитрий стоял перед строем, выпрямив спину, и слушал этот поток казенного красноречия с тем же выражением лица, с каким слушал доклады о потерях, — спокойно, бесстрастно, не пропуская мимо ушей ни слова, но и не придавая им особого значения. Он знал цену этим словам. Знал, что за ними стоит. Знал, что ни один орден, ни одна лента, ни один парадный рапорт не вернет к жизни тех, кто остался лежать в безымянных ямах под аулом Автуры, под Дади-Юртом, под десятками других аулов, названия которых он уже начинал забывать.

Берендеев, закончив чтение, шагнул вперед и повязал на шею Дмитрия орден Святой Анны второй степени — золотой крест с красной финифтью, сиявший на узкой Аннинской ленте. Строй грянул троекратное «ура», и это «ура», подхваченное стенами крепости, прокатилось над горами и затихло где-то в ущельях.

— Поздравляю, майор, — произнес Берендеев, пожимая ему руку. — Заслужили.

— Благодарю, — ответил Дмитрий.

Больше он ничего не сказал. Да и что тут было говорить? Он смотрел на этот золотой крест, на эту красную эмаль, на эту узкую ленту — и думал о том, что золотой крест Святого Владимира четвертой степени с бантом, полученный им год назад, лежит на дне вещевого мешка, завернутый в промасленную тряпицу. Эту награду ему пожаловали вместе с чином капитана, когда егеря захлебывались кровью в чеченских лесах.

Проконсул Кавказа, генерал от инфантерии Ермолов, обладал в Корпусе поистине царской, неограниченной властью. В этих глухих краях он самолично, минуя долгие петербургские инстанции и министерскую волокиту, своею властной рукой утверждал чины и раздавал кресты для тех, кто выносил на своих плечах всю тяжесть бесконечных лесных экспедиций. Алексей Петрович бывал щедр на боевые награды, но Дмитрию эта щедрость, пришедшая тогда через полковой штаб, далась слишком тяжело.

Он ни разу не надел орден Святого Владимира в поле. Ни разу даже не достал. Слишком горька была память, связанная с той наградой. Слишком много крови — и своей, и чужой, — было пролито, чтобы теперь щеголять настоящим золотом на груди, как какой-нибудь штабной щеголь. На его заношенной черкеске красовались лишь узкие, выцветшие под кавказским солнцем ленточки — сам крест он прятал от грязи и чужих глаз.

В папоротниковых трущобах это полыхающее на солнце золото превратилось бы в слишком заметную, яркую мишень для чеченских штуцеров, но для Дмитрия куда важнее было иное ведение: он не желал выставлять напоказ ту страшную каторгу духа, цену которой знали лишь оставшиеся гнить под корнями буков солдаты.

Дмитрий снял орден Святой Анны, едва церемония закончилась. Сунул его в нагрудный карман бешмета под черкеской, а потом, вернувшись к себе в комнату, положил туда же, к Владимиру, — на дно мешка, подальше от глаз.

На мгновение он задержал взгляд на лежащем в масляной ветоши Владимире. Небольшой, строгий крест, покрытый темно-красной финифтью с черной каймой по краям, блеснул в полумраке каморки мертвенным золотом. К нему крепилась особая, сложенная треугольным бантом Владимирская лента — три узкие полосы, черные по краям и калено-красная посередине. Эта красная эмаль слишком сильно напоминала запекшуюся кровь в чеченских лесах год назад, за которую полковой штаб и внес его имя в ермоловские ведомости.

Дмитрий до хруста сжал челюсти, чувствуя, как накатывает знакомое, леденящее онемение. Прошлое ворочалось на самом дне души глухой, неподъемной тяжестью, сковывая дыхание и выжигая малейшие мысли. В багровом блеске финифти на секунду, мигом промелькнул страшный силуэт: капитан Воронов, который тогда, в кромешном грохоте лесного штурма, с раздробленной пулей головой все равно упрямо поднимал обнаженную шашку к чеченским завалам. Сердце Дмитрия на мгновение пропустило удар, а обрывки того кошмарного боя заставили пальцы на секунду замереть.

Там, в темноте, среди старых карт, огнива и запасных кремней, этим крестам было самое место. Они не будут носиться. Не будут выставляться напоказ. Они будут лежать, как лежат в земле те, за чью смерть эти ордена были даны. Дмитрий затянул шнурок вещевого мешка и вышел.

У обозной телеги Глафиры, куда он направился, было людно. Сама маркитантка, уперев руки в необъятные бока, яростно отчитывала низенького, коренастого егеря из батальона Дмитрия. Этот конопатый недомерок, слепо косясь мутным бельмом на глазу, переминался с ноги на ногу и пытался выменять у нее флягу доброго чихиря на обычную походную лопату — казенный шанцевый инструмент, намертво залепленный засохшей сунженской грязью.

— Да ты что, огрызок недоеденный! — гремела Графира на весь двор. — Ты мне эту лопату грязную зачем суешь? Неси серебро, тогда и разговор будет! А ты явился с ржавой жестянкой! Зачем она мне? Я ею что, червей за складами копать буду или вместо сковороды на костер приспособлю?

— Ты рот-то свой бабий закрой, дура дурная! — басом заорал егерь, забавно задирая голову вверх и потрясая черенком перед ее лицом. — Ты на железо глянь, корова обозная! Это ж не просто лопата, это вещь каленая! Ею служивые в чеченских лесах такие завалы разрывали — самому Ермолову дорогу чистили! А ты мне за нее флягу зажала!

Глафира на секунду онемела, а потом шагнула вперед всей своей монументальной массой. Лицо ее налилось пунцовой яростью. Она