Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Тимоша опустился на свои нары и долго сидел не шевелясь, глядя в одну точку. Потом, когда в казарме стало тише и солдаты один за другим начали проваливаться в сон, он вдруг поднялся. Движения оставались медленными, заторможенными, словно Тимоша преодолевал сопротивление воды. Парень подошел к вещевому мешку соседа — тот оглушительно храпел, разинув рот. Порывшись в чужих вещах, Тимоша извлек трофейный кинжал-кама. Тяжелый, с прямым обоюдоострым клинком и рукоятью из потемневшего рога. Оружие было чужим, но сейчас это не имело значения. Никто не заметил, как тень выскользнула на улицу.

Ночь встретила его колючим холодом и кромешной тьмой. Звезды, рассыпанные по черному куполу, давали слабый, призрачный свет. Тимоша шел в одной исподней холщовой рубахе и простых подштанниках, прижимаясь к стене, стараясь не попадаться на глаза часовым. Ледяной февральский ветер насквозь пробивал тонкое полотно, покрывая кожу крупной дрожью, но парень этого почти не замечал. Шаги оставались беззвучными — за короткое время на Линии он научился ходить тихо, словно горец перед броском.

У Тимоши не было цели. Не было плана. Жило только одно желание — глухое, темное, невыносимое: прекратить. Прекратить эту боль, стыд и бесконечный, изматывающий кошмар, преследовавший и во сне, и наяву.

Тимоша добрался до дальней стены крепости, выходившей на восток, в сторону гор. Здесь было тихо и пустынно. Часовые проходили этот участок раз в полчаса, не чаще. Он рухнул на колени, прямо в липкую грязь, и вытянул кинжал из ножен. Пальцы дрожали — не от страха, а от нервного тика и крайней степени истощения. Костлявые, худые как спицы от долгого голода, они посинели на февральском ветру и совсем не слушались Тимошу, походя на лапы замученного, голодного зверька. Ему стоило огромных сил просто удерживать в этой слабой руке тяжелую рукоять кинжала. Другой рукой парень нащупал место, где билось сердце. Стучало оно слабо, едва ощутимо, словно само уже готовилось остановиться.

Дрожащие, тонкие пальцы Тимоши судорожно нырнули под ворот исподней рубахи. Он нащупал засаленный гайтан и с трудом, цепляясь наболевшим, ободранным до мяса мякишем пальца за суровое полотно, вытащил наружу маленький медный крестик. В тусклом, призрачном свете звезд потемневший, копеечный металл едва поблескивал в его костлявой ладони. Тимоша долго, немигающе всматривался в это простое распятие, словно пытался разглядеть в лике Спасителя хоть каплю жалости к себе, а потом — глухо, ожесточенно прижал крестик к сухим, потрескавшимся губам. Это было его последнее, безмолвное прощание с костромским домом и матерью.

Следом Тимоша запрокинул голову, уставившись в глухую, равнодушную черноту неба. Парень судорожно всматривался в этот усыпанный призрачными искрами купол, отчаянно пытаясь отыскать там хоть какой-то знак, хоть одну-единственную причину остаться на этой каторжной земле и не совершать непоправимого. Но небо молчало. В этой ледяной вышине не было ответа, и к горлу подступило страшное, окончательное понимание: он и так уже проклят. Руки его по локоть в безвинной младенческой крови, прощения ему на этом свете нет, а значит, и терять больше нечего — душа его все равно мертва. Тимоша закрыл глаза и зашептал:

— Господи… прости меня… прости… я не могу больше… я не могу…

Слез не было. Мутные глаза вдруг лихорадочно, резко вспыхнули чистой голубизной, в один только миг намертво вытеснив из зрачков всю лазаретную полусонную муть. Все его худое, изможденное тело крупно, судорожно содрогнулось, собирая в этот толчок последние, жалкие остатки физических сил. Тимоша со скрежетом стиснул зубы так, что заболели скулы, и задышал тяжело, со свистом выталкивая морозный воздух через раздувающиеся ноздри. На эту единственную, предсмертную секунду руки его перестали трястись — пальцы намертво заклинило вокруг рукояти. Перехватив ее обеими руками, он резко, изо всех сил замахнулся.

— Не смей.

Приказ упал в тишину, как камень в воду. Голос прозвучал твердо, ровно, и в нем крылось столько леденящей стали, столько непререкаемой командирской воли, что Тимоша замер, будто громом пораженный. Кинжал застыл в руках, не донесенный до груди каких-нибудь двух вершков. Парень резко обернулся.

Из темноты, от стены, где еще секунду назад никого не было, выступила фигура. Высокая, прямая, в черкеске и папахе. Шашка на боку, трубка в зубах. Дмитрий. Майор стоял поодаль — близко, чтобы быть увиденным, но на приличном расстоянии, чтобы не спугнуть. Сквозь пряди рыжих волос, выбившихся из-под папахи, нехорошо, по-волчьи сверкнули его зеленые глаза, а бледное лицо с зашитой раной казалось в тусклом звездном свете совсем чужим и застывшим.

Тимоша оцепенел, сглотнув вязкую слюну. Кинжал дрожал в его руках. Он смотрел на майора и не мог произнести ни слова. Все внутри мальчишки в это мгновение похолодело и свернулось в тугой, ледяной узел от первобытного страха и жгучего, липкого стыда. Его, костромского рекрута, поймали у стены как трусливую собаку, пытавшуюся покончить с собой. Мысли метались в панике, разбиваясь об оглушительное непонимание: что же теперь сделает майор? Ударит наотмашь? Поведет под арест? Расстреляет здесь же, у вала, за дезертирство? Тимоша ждал худшего, готовый зажмуриться от позора, но Дмитрий молча высился над ним впотьмах.

Наступила глухая, звенящая тишина, в которой отчетливо слышался каждый судорожный вздох на коленях. Где-то далеко за земляными валами, со стороны Сунжи, тоскливо и тонко завыл одинокий шакал, и от этого звука кавказская ночь показалась еще более чужой и мертвой. Ледяной февральский ветер, сорвавшись с бастиона, лениво загулял по их волосам, шевеля рыжие пряди майора и поредевшие волосы рекрута. В этот миг Тимоша отчетливо, до боли почувствовал, как в этих пустотах на голове остро ощущается пронизывающий мороз, но они оба словно не замечали холода, безмолвно застыв, и всматриваясь в глаза друг другу.

Дмитрий шагнул вперед. Не быстро, не резко — так, как подходят к раненому зверю. Протянул руку, взялся за клинок — прямо за голое лезвие, не боясь порезаться, выдернул кинжал из ослабевших пальцев и, не глядя, отшвырнул его куда-то в темноту. Кинжал, звякнув о камень, затих где-то в отдалении.

Затем, без единого слова, майор резко, почти грубо рванул вверх за шиворот холщовой рубахи это изможденное, тонкое до кости тело мальчишки, прямо из грязи поднимая его на ноги. Одной рукой он наотмашь впечатал Тимошу лицом в свою грудь, до боли вдавив его носом в жесткое сукно черкески — туда, где ровным рядом тускло поблескивали деревянные трубки газырей, и этой же ладонью зарылся заскорузлыми пальцами в его поредевшие волосы на затылке. Другой рукой майор намертво прижал тощее тело Тимоши