Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

слез еще беззвучно текли по бледным, мокрым щекам Тимоши, мальчишка впервые сам, в ответ обнял майора. Он отчаянно вцепился худыми пальцами в жесткое сукно черкески на спине, намертво прижимаясь к командиру, ловя это живое, спасительное тепло чужого тела, и, закрыв глаза, слушал, как бьется сердце Батьки. Часто, сильно, оглушительно. И в этом биении была жизнь.

Глава 30. Иссоп и ордена

Дни в крепости Грозной текли размеренно, подчиненные нехитрому, но неумолимому распорядку, что был установлен комендантом и поддерживался неукоснительно. С рассветом били барабаны, и солдаты, ежась от утренней сырости, выбирались из казарм на плац — строиться, разбирать оружие, получать наряды. После короткой молитвы, которую отец Никодим служил прямо во дворе, под открытым небом, начинались учения.

Батальон Волкова-Апостола, пополненный ротой Тростинского и рекрутами свежего этапа, которых комендант по рапорту Дмитрия спешно выделил из крепостного резерва, теперь насчитывал чуть более ста пятидесяти штыков, и всех их нужно было гонять, муштровать, учить — чтобы к грядущему большому походу они были готовы. Готовы ко всему.

Но учения учениями, а власть Линии над людьми простиралась гораздо дальше обычной строевой муштры. Беспощадному армейскому закону здесь было подчинено все, вплоть до самой телесной чистоты солдат, из-за чего даже их плоть принадлежала не им, а уставу. И все же была в этом каторжном крепостном порядке одна немыслимая, святая отдушина, которую измученные мужики ждали как величайшего милосердия. Баня.

Ее топили раз в неделю, по субботам, но этот день являлся не столько барской милостью, сколько жестокой полковой повинностью. Ермоловский корпус терял от госпитальной лихорадки, чесотки и удушливого тифа впятеро больше людей, чем от чеченских пуль; гнилая сунженская сырость и окопная грязь косили полки надежнее вражеских кинжалов. Каптенармусы и ротные унтер-офицеры следили за мытьем со смертельным ожесточением: явиться на воскресный смотр завшивевшим, в засаленной рубахе означало совершить воинское преступление и гарантированно получить жестокий нагоняй, а то и отведать шомполов перед строем.

И все-таки, вопреки всей суровости этого кавказского изнурения, редкий поход в баню оставался для солдат единственным спасением от окончательного расчеловечивания. Этой короткой, хмурой милости мужикам приходилось ждать неделями, а то и по месяцу — по уставному графику крепости Грозной очередь между полками тянулась бесконечно, то и дело сбиваясь из-за лесных экспедиций и набегов. Смывая с себя вместе с овечьим потом и копотью въевшуюся в поры лагерную грязь, завшивевшие солдаты словно заново рождались в этом удушливом, сером пару. Предвкушение смены заношенного белья грело их израненные души сильнее любой чарки первача. Оттого этот долгожданный час, пахнущий березовым щелоком и дегтем, ценился на передовой выше всех наград.

Здесь, в удушливом сером пару крепостной парной, стирались любые сословия, чины и гвардейские ранги. В застегнутом на все пуговицы, чопорном Петербурге офицеру сочли бы за смертный позор разлить одну шайку воды с рядовым рекрутом, но кавказская каторга выжигала этот столичный глянец до самого дна. Под прокопченным потолком Грозной обветренные дворяне-офицеры мылись бок о бок со своими нижними чинами, одинаково заходясь кашлем от злого жара каменки и безмолвно считая багровые рубцы друг друга.

В этой голой, нелакированной нищете общего износа ковалось страшное окопное братство, которое скрепляло полки пуще любых уставных параграфов и казенных присяг. Здесь они твердо знали одну правду на всех: на просеках под чеченским свинцом цена человеку была не в Табели о рангах, а в том, устоит ли его кость в грядущем бою.

На всю огромную крепость Грозную баня была всего одна-единственная. Это было низкое, приземистые строение, сложенное из грубого дикого камня и наглухо обмазанное серой глиной, что лепилось к внутренней стене крепости. Окна в нем были крошечными, словно узкие щели, отчего внутри всегда царил полумрак, густо перемешанный со слепым едким дымом.

Спустя долгое ожидание по уставному порядку очередь наконец-то дошла до батальона Дмитрия и казаков Луки Тимофеевича — людей впустили в эту раскаленную, пахучую глушь, пока другие батальоны угрюмо оставались ждать снаружи.

Внутри было тесно, душно и невероятно жарко: огромные, почерневшие от многолетней копоти валуны, уложенные на железные решетки над печью, раскалялись добела. Когда на них из деревянных шаек плескали ледяную сунженскую воду, густой, обжигающий пар с тяжелым ревом наполнял помещение, забираясь в самые легкие, выбивая слезы из глаз и заставляя даже самых суровых ветеранов кряхтеть от наслаждения.

Солдаты, измученные походом, завшивевшие и грязные, набились в парную так, что негде было повернуться. Вперемешку сидели егеря и казаки — голые, распаренные, красные, как вареные раки. Пар, густой и влажный, клубился под низким потолком, и в этом пару фигуры людей казались призрачными, нереальными.

— А ну, поддай еще! — кричал кто-то из казаков, и на камни летела новая порция воды, взрываясь шипящим облаком.

— Ох, мать честная! — стонал Звонарев, натирая спину мочалом. — Третий раз моюсь, а с меня все грязь течет. Такое чувство, что я в том ауле не воевал, а в навозе купался.

— А ты и купался, — отозвался Митяй, что сидел рядом и сосредоточенно скреб грудь. — Помнишь, как ты в подвал тот провалился? Я ж тебя за ноги вытаскивал. А там, в подвале, знаешь, что было? Овцы. Вернее, то, что от них осталось. Так что ты, Звонарь, считай, в овечьем дерьме искупался.

— Врешь! — возмутился Звонарев. — Не было там никаких овец!

— Были, были, — хладнокровно подтвердил другой казак. — Я сам видел. Только они дохлые были. И воняли — будь здоров.

По бане прокатился хохот. Звонарев, не обидевшись, только махнул рукой и снова принялся тереть спину.

В углу, на самой верхней полке, сидел Лука Тимофеевич. Его старое, жилистое тело, покрытое шрамами — следами былых битв, — было распарено до красноты. Он блаженно щурился и не обращал внимания на гомон вокруг. Рядом с ним, на полке пониже, устроился пластун Егорка. Он методично, с каким-то мрачным удовольствием, охаживал себя березовым веником, и каждый удар отдавался гулким шлепком, разносившимся по всей бане.

— Эх, хорошо! — кряхтел Егорка. — В костях ломота, а в душе — благодать. Вот что значит — баня. Она, хлопцы, любую хворь выгоняет. И телесную, и душевную.

— Душевную водка лучше выгоняет, — заметил кто-то.

— Водка — она душу греет, а баня — тело, — зычно отозвался Егорка, на секунду переведя дух и откинув со лба мокрый, прилипший к коже седой чуб. — А колы тело чистое, то и душа светлая. Это еще мой батя гутарил. А он до ста годов дожил и помер не от болезни, а от того, что с печи