Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

— Пил, небось?

— А кто ж не пьет? — философски заметил Митяй.

Дверь в баню отворилась, впуская клубы морозного воздуха, и в парную вошел Дмитрий. Он был в одном исподнем. Его широкоплечее тело, беспощадно высушенное годами каторги и казенным пайком, еще сохраняло прежнюю гвардейскую стать и сухую силу кавалериста. Вся его грудь и спина были густо и страшно испещрены боевыми отметинами — рваными шрамами от кинжалов и осколков, и глубокими белыми полосами от ударов шашек и сабель, столь характерными для этой горной войны.

От тяжелого, густого пара, пахнущего распаренным березовым листом, запекшиеся темные корки на свежих ранах мгновенно размякли и заныли. Суровые нити швов натянулись; багровый зашитый след под ребрами и неровный рубец через всю левую щеку неестественно увлажнились, начав подло и липко сочиться горячей сукровицей. Двигался Дмитрий легко, без скованности, с привычной уверенностью, и, проходя между солдатами, спокойно кивал на приветствия.

— Батька! — обрадовался Звонарев. — А мы уж думали, ты там у телег до самой ночи с лекарями собачиться будешь, так и не дождемся тебя в пару!

— Быстрее вы водку пить бросите, чем я от этих лекарей отстану, — хмуро отозвался Дмитрий, усаживаясь на свободную полку. — А мыться пришел. Тем более, что от вас за версту несет.

— Это не от нас, это от Митяя! — тут же сдал товарища Звонарев. — Он портянки третий месяц не стирает. Говорит, они так теплее.

— Врут! — возмутился Митяй. — Я стираю! Просто вода сейчас холодная…

Баня грохнула дружным смехом. Тяжелый, сковывавший грудь лед после ругани с чернильными лекаришками на мгновение растопился этой хмурой окопной хохмой, и Дмитрий, ощутив внезапное облегчение, усмехнулся одним правым клычком.

Егерь с обезображенным ртом и рассеченной надвое, заячьей губой, сквозь которую криво белел голый зуб, угрюмо сплюнул на склизкие доски:

— Да уж, от Митяя разит, конечно, знатно, но эти штабные крысы лекарские смердят похлеще. Наши полковые фельдшеры на Линии изводятся, замертво у роспусков падают, пока эти лекаря в тепле пузо казенной солониной набивают. Сволочь тыловая…

Солдаты хмуро, согласно закивали, вразнобой обложив черным матерком всю эту лекарскую гниль. Дмитрий ничего не ответил — лишь молча, весомо подтвердил их слова тяжелым взглядом и, взяв у сидящего рядом егеря мочало, принялся методично тереть свои широкие плечи.

Пока солдаты мылись, нестроевые из лазаретной команды забирали их грязные, воняющие потом и копотью шинели да мундиры и бросали их в специальные раскаленные чаны. Сукно прожаривали при дикой температуре, чтобы убить гнид и вшей: в каленом жару чанов въевшиеся в швы паразиты с сухим, частым треском лопались, словно подмокший порох. Одежда после этого густо пахла тошнотворным паленым духом, садилась и становилась жесткой как кора, но мужиков это не заботило — главное, что подлая лагерная гнида больше не жрала их заживо.

На выходе из парной каптенармусы выкатывали из сундуков сменное, чистокровное армейское богатство: каждому в руки выдавали свежее холщовое исподнее. Эти грубые белые рубахи и порты, пахнущие речной водой и сухим мылом, казались израненным, распаренным солдатам высшей барской милостью. Они с кряхтением натягивали хрустящий холст на чистые тела, шумно выдыхая от этой простой, немыслимой человеческой радости.

После бани, распаренные и размякшие, солдаты высыпали во двор. Морозный воздух обжимал разгоряченную кожу, и от тел валил пар. Кто-то, не удержавшись, повалялся в снегу, что еще оставался в тенистых углах, — визжа и хохоча, как мальчишка. Другие, накинув шинели прямо на голое тело, потянулись к кострам, где уже ждал горячий взвар и нехитрая закуска.

Дмитрий, одевшись и накинув бурку, направился к обозной телеге Глафиры. Ему хотелось проведать Айшат — за эти дни она стала для него чем-то вроде якоря, что удерживал на плаву в самые темные минуты.

У телеги было тихо. Сама Глафира восседала на бочонке и лущила семечки, сплевывая шелуху прямо на снег. Айшат сидела рядом, закутанная в тулупчик; на ее темных волосах был повязан персидский платочек, уже успевший слегка потемнеть от кострового дыма и сырости. Чеченка сосредоточенно вырезала что-то ножом из деревяшки — Глафира раздобыла ей где-то старый, затупившийся складень.

— Здравствуй, — сказал Дмитрий, опускаясь рядом на корточки.

Айшат подняла голову и, увидев его, улыбнулась.

— Здравствуй, — ответила она по-русски, певуче растягивая гласные и слишком четко, с придыханием выговаривая согласные звуки. — Я учусь. Глафира учит.

— Вижу, — кивнул Дмитрий. — Что вырезаешь?

— Лошадь, — она показала деревяшку, в которой уже угадывались очертания животного. — Только у нее пока нет хвоста. И головы. И ног. Но будет.

— Обязательно будет, — серьезно согласился Дмитрий.

Глафира, глядя на них, хмыкнула:

— Девка у тебя способная, майор. Все на лету схватывает. И по-русски уже болтает, и ножом орудует. Только вот… — она замялась, — боится по ночам. Снится ей что-то. Плачет, а не просыпается.

Дмитрий перевел взгляд на Айшат. Та снова уткнулась в свою деревяшку, делая вид, что не слышит.

— Это пройдет, — сказал он негромко. — Со временем все проходит.

— Не все, — вздохнула Глафира. — Но ты прав, майор. Нечего ее тревожить. Пусть режет свою лошадь.

Дмитрий посидел еще немного, глядя, как Айшат сосредоточенно ковыряет деревяшку, высунув кончик языка от усердия. Потом поднялся и пошел прочь.

В казарме, куда майор заглянул перед сном, было на удивление тихо. Солдаты, разморенные баней и сытным ужином от Михеича, мирно лежали на нарах — кто спал, кто просто глядел в потолок. В углу, у раскаленной печки, сидел Тимоша. Он был один, как и всегда в эти дни. Одиноко сжавшись и подобрав худые ноги к груди, мальчишка уложил тонкие пальцы на колени. Его лицо и шея, еще багровые и теплые после парной, дышали мягким банным жаром, но что-то в его повадке изменилось.

Плечи Тимоши больше не казались такими согбенными, словно невидимая, удушливая тяжесть чуть отпустила мальчишку, давая наконец вздохнуть. Пальцы его, хоть и изгрызенные до мяса, больше не колотились в исступлении, а лишь едва заметно, спокойно подрагивали, будто эхо пережитого кошмара постепенно уходило куда-то вглубь.

Дмитрий бесшумно шагнул ближе, заглядывая ему в лицо. Тимоша поднял голову, посмотрев на майора снизу вверх, и Дмитрий заметил, как в этих голубых глазах, все еще запавших и обведенных темными кругами бессонницы, живо и трепетно дрожат колыхающиеся красные отсветы от приоткрытой дверцы печки. И именно в этом теплом, пляшущем отблеске огня уже не было той прежней мертвенной, стеклянной пустоты, что так пугала других. Огонек печи словно растопил сковавший Тимошу лед, и в глубине его зрачков теперь тихо теплилась жизнь — слабая, робкая, но настоящая, живая жизнь.

Дмитрий ничего не сказал ему