Бывшие. Кольцо из пепла - Альма Смит

показал движение. Мадина старательно повторяла. Камень падал, не отскакивая. Она засмеялась. И тогда случилось это. Джамал улыбнулся. Настоящей, неотрепетированной улыбкой, которая на мгновение стерла с его лица все морщины забот и жесткости. Он выглядел молодым. Почти беззащитным.

Амина застыла, наблюдая. Это был миг чистой, хрупкой реальности, ворвавшейся в их сложную игру. И этот миг был страшнее любой угрозы. Потому что он показывал, каким все могло бы быть. И делал невозможным просто ненавидеть его.

На обратном пути Мадина заснула, утомленная воздухом и впечатлениями. В машине царила тишина. Перед самым домом Джамал сказал, не оборачиваясь:

— Сегодня было… нормально.

— Да, — согласилась Амина. — Нормально.

Он помог отнести спящую Мадину в дом, уложил ее на кровать, не раздевая. Стоял над ней, как всегда. Но на этот раз его рука на секунду коснулся ее волос. Легко, почти невесомо.

— Ты сделала хорошую вещь с тем советом, — сказал он Амине уже на пороге детской. — Не только для бизнеса. Он… напомнил мне, что иногда гибкость — не слабость. Спасибо.

Он ушел к себе в кабинет. Амина осталась в полумраке комнаты дочери, слушая ее ровное дыхание. Она чувствовала себя потерянной. Вражеские укрепления рушились, но на их месте не появлялась твердая земля. Появлялся зыбкий, опасный туман, в котором все ориентиры — ненависть, страх, расчет — таяли, оставляя лишь смутную, тревожную непривычность. И понимание, что обратного пути уже нет. Они зашли слишком далеко. Все трое.

Глава 12

Тишина после пикника была другого качества. Она не давила, а обволакивала, словно густой горный воздух после дождя. В доме что-то сдвинулось. Невидимая ось, на которой держалось их противостояние, дрогнула и сместилась на полградуса.

Джамал перестал спать на диване. В первую же ночь после поездки он, войдя в спальню, минуту постоял у своего разложенного ложа, потом собрал подушку и одеяло и вышел. На следующее утро Амина обнаружила, что диван убран, а в гардеробной Джамала, смежной со спальней, появилась узкая, но полноценная кровать. Он не комментировал это. Просто больше не ночевал в ее комнате.

Он также отменил часть занятий для Мадины. Остались только английский с новым, более лояльным репетитором и рисование с молодой художницей, которую Мадина полюбила с первого урока. Пианино молчало, накрытое чехлом, как памятник прежней жестокости.

За завтраком он мог спросить у дочери, что она нарисовала. Выслушивал скупой детский ответ, кивал. Однажды Мадина, разбросав крошки, сама, без напоминаний, собрала их в ладошку. Джамал заметил это. Он ничего не сказал, но его взгляд, встретившийся с Амининым через стол, был лишен привычного холодного одобрения. В нем читалось что-то вроде удивления.

Амина ловила себя на странных мыслях. Она начала замечать детали. Как он трет переносицу, когда устал. Что пьет кофе без сахара, но с двумя дольками горького шоколада. Что в его кабинете, среди строгих томов по экономике, стоит потрепанная книга стихов Расула Гамзатова. Эти детали размывали образ монстра, создавая вместо него черты живого, сложного, глубоко уставшего мужчины.

Однажды вечером, когда Мадина уже спала, а Джамал задержался на каком-то онлайн-совещании, Амина услышала из кабинета не голоса, а музыку. Тихую, меланхоличную мелодию на пианино. Она подошла к приоткрытой двери. Он сидел за столом, спиной к двери, и слушал. Это была запись. Несовершенная, домашняя. Пальцы ударяли по клавишам с неуверенностью ученика.

Он почувствовал ее присутствие и резко выключил запись. Обернулся. На его лице было раздражение, смешанное со смущением.

— Ты чего?

— Я… не знала, что ты слушаешь классику.

— Это не классика, — отрезал он, закрывая ноутбук. — Это мой брат. Он учился. Записал однажды на старый диктофон. Глупость.

Он говорил о нем снова. И Амина вдруг осмелилась на вопрос, который раньше показался бы немыслимым.

— Он был на тебя похож?

Джамал замер. Потом медленно покачал головой.

— Нет. Он был… мягче. Добрее. Видел в людях хорошее. За что и поплатился. — Он посмотрел на нее, и в его глазах стояла та самая незаживающая боль, что питала его жестокость. — Я был тем, кто исправляет последствия его доброты. Защищал. Мстил. В том числе… — Он не договорил, но они оба знали, о ком речь. О ее отце. О ней.

— А теперь ты мстишь за него, делая нас с Мадиной частью этой крепости? — спросила Амина тихо.

— Я не мщу. Я… строю. То, что он не успел. Семью. Наследство. И пытаюсь не сломать это в процессе. — Он встал и подошел к окну. — Получается плохо. Я не знаю, как делать иначе.

Это было самое откровенное признание, какое он мог сделать. Амина поняла, что для него они с Мадиной — не только искупление вины, но и последняя, отчаянная попытка создать то, что было разрушено смертью брата. Нормальность. Связь. Семью. Пусть даже построенную на кошмаре.

— Ты учишься, — сказала она. — Так же, как Мадина учится английскому. Просто твой предмет сложнее.

Он фыркнул, но беззлобно.

— Философия. От дизайнера интерьеров.

— Интерьеры — это тоже про пространство. Чтобы в нем можно было жить, не натыкаясь на острые углы.

— У меня внутри одни острые углы, Амина. Ими я всех раню.

— Значит, нужно начать с себя. Сглаживать.

Он повернулся к ней, изучая ее лицо при мягком свете настольной лампы.

— Зачем ты мне это говоришь? Ты должна ненавидеть меня. Это было бы… логичнее.

— Я ненавидела тебя. Очень долго. — Она не опустила взгляд. — Но ненависть — это яд, который пьешь сам, ожидая, что умрет другой. Мадине нужен отец. А не еще один повод для ненависти в ее жизни. Может… нам стоит попробовать сложить оружие. Хотя бы на время.

Он долго молчал. Потом кивнул, один раз, резко.

— Перемирие?

— Не знаю. Может быть, просто прекращение огня. Чтобы увидеть, что осталось на поле боя.

На следующий день произошло событие, которое проверило хрупкость этого перемирия. Из Москвы приехал Павел, один, без жены. Деловой визит, окончательное подписание бумаг. Джамал пригласил его на ужин домой. Не в ресторан, а домой. Это был жест высшего доверия.

Амина помогала Зарифе накрывать стол. Весь день в доме царило нервное оживление. Мадину решили не показывать, оставив наверху с новой няней.

Павел прибыл в семь. Разговор за столом был деловым, но в более теплых тонах. Павел был доволен, шутил, хвалил кухню. И вот, ближе к концу ужина, когда Зарифа внесла десерт, он, отхлебывая коньяк, небрежно бросил:

— Кстати, о твоей земле. Забавная история. Мой человек, когда проверял цепочку, наткнулся на одно старое дело. Связанное как раз с тем участком.