Шестеро против Шекспира. Печальные комедии современности - Елизавета Д. Комарова

и Гуревич исчезают. Соседи бесцеремонно переставляют стол, притаскивают плиту, раковину, и кабинет быстро превращается в коммунальную кухню. Кто-то из соседей стоит у плиты, кто-то нарезает что-то у своего столика, кто-то прошел к себе с кастрюлей. На кухню выходит пожилая женщина, Марина Петровна, с деревянным кружком от унитаза в руке.

Марина Петровна. Кто брал мой кружок? Кто, я вас спрашиваю! Я знаю – это вы, Долинский?

Долинский. Марина Петровна, мне интересно, как вы это определили. По отпечаткам? Тогда по отпечаткам чего?

Марина Петровна. Вы – негодяй, Долинский!

Долинский. Я ничего у вас не брал! У меня свой кружок есть!

Марина Петровна. Есть! Но ваш кружок висит на стенке справа, а мой – слева! И вы любите брать мой! Потому что мой – чище! Вы – бандит, Долинский! Бандюган с большой дороги! Вы – мерзкий извращенец!

На кухню выскакивает еще один взъерошенный сосед.

Сосед. Сколько можно орать! Я с ночного дежурства!

Марина Петровна. Ты глянь – он с дежурства?! Вы думаете, Олифер, я забыла, как летом вы взяли мой тазик для варенья и постирали в нем свои носки?

Сосед. Я не виноват, что у меня точно такой же тазик! И я не виноват, что наша советская промышленность выпускает одинаковые тазики! Или вы что-то имеете против советской промышленности?

Марина Петровна. Что вы такое говорите? Стыдно слушать! Я ничего не имею против советской промышленности, зато я имею против вас!

Сосед. Ерунда! Просто я часто дежурю по ночам, и мне нужны чистые носки, потому что у меня потеют ноги!

Марина Петровна. Лучше бы, Олифер, вы были безногим инвалидом! Бандиты! В квартире живут одни бандиты! По вам всем давно тюрьма плачет!

Гаснет свет, соседи исчезают. За одним из столиков зажигается лампа, за столиком – Орлов. Это уже на сцене снова условно оборудованный кабинет чекиста. Перед Орловым – отец Риты. Идет допрос.

Орлов. Мы знаем, что вы, Семен Григорьевич, были эсером. А в газете вы возглавляли подпольную сионистскую организацию! Так?!

Отец Риты. Это неправда!

Орлов. Что неправда? Вы не были эсером?

Отец Риты. Был!

Орлов. А руководителем сионистской организации вы тоже были?

Отец Риты. Не был!

Орлов. Отпираться бессмысленно, гражданин Зак, у нас есть на вас достоверные и, главное, добровольные и чистосердечные показания ваших коллег. Вот, пожалуйста, редактор Дора Моисеевна Квятковская, корректор Аркадий Борисович Шахнович, наборщик Степан Петрович Мироненко.

Отец Риты. Что? Откуда здесь взялся Мироненко?

Орлов. Он – сочувствующий. А что вы удивляетесь, когда-то в России были жидовствующие, а теперь – сочувствующие! Мой вам совет – подписывайте, Семен Григорьевич, протокол допроса! И считайте, что вам повезло, что вы – всего лишь агент сионизма, а не японский шпион!

Отец Риты. А если я подпишу, что будет с моим ребенком?

Орлов. Как сказал товарищ Сталин: «Сын за отца не отвечает!»

Отец Риты. Но у меня дочь!

Орлов. Дочь – тем более!

Отец Риты. Ей всего семнадцать лет!

Орлов. Я знаю! Подписывайте!

Отец Риты. Хорошо, я подпишу! Но вы отвечаете за мою Риточку! Слышите – отвечаете!

Орлов. Я слышу. Подписывайте.

Отец Риты подписывает протокол.

Снова кухня коммуналки. Прошло время, поэтому на кухне те же обитатели коммуналки, но – в другой одежде. Марина Петровна готовит на своем столе и обращается к рядом стоящей соседке. Неподалеку сосед и Долинский.

Марина Петровна(стоящей рядом соседке). А что, Мусенька, вы не знаете, наш чекист дома?

Муся. Сейчас дома. Я его недавно встретила у туалета. Марина Петровна. И наверняка как всегда: даже по квартире – в галифе и гимнастерке?! Его бедная Рита, наверное, уже замучилась эту форму стирать!

Сосед. Слушайте, а зачем он вам?

Марина Петровна. Так. Просто хотела позвонить сестре. Долинский. Ну так и звоните себе! Я понимаю, что, если бы не этот Орлов, мы бы бегали звонить на улицу, в автомат. Но раз нам поставили телефон в квартиру, значит он – общий!

Марина Петровна. А вы видели, как он смотрит, когда долго занимают телефон? Будто сейчас тебя заарештует! Я лучше – в другой раз…

Раздается резкий звонок телефона. Все замолкают и мгновение смотрят в сторону телефона, висящего на стыке кухни и коридора.

Долинский (с опаской). Это, наверное, ему… Оттуда… Муся. Аоткудоваже еще?

Марина Петровна. Кто-нибудь, позовите его!

Сосед. Не уж! Вам надо – вы и зовите!

Наконец появляется Орлов в галифе и гимнастерке. Все замолкают и смотрят ему вслед. Орлов снимает трубку.

Орлов. Орлов слушает!.. Так… Понял, буду! Есть!

Орлов молча возвращается обратно. Соседи в страхе замирают.

Долинский. Все, ему позвонили. Вы, кажется, хотели звонить своей сестре!

Марина Петровна. Благодарю, но я, кажется, уже перехотела!

Рита и Орлов ночью за ширмой в постели. Орлов поворачивается к Рите, целует ее. Она отодвигается.

Орлов. Что случилось, Рита?

Рита. Ничего… Ничего не случилось…

Орлов. Что значит – ничего?! Почему ты плачешь?

Рита. Я не плачу.

Орлов. У тебя мокро под глазами.

Рита. Я вспомнила про своего папу.

Орлов. Черт! Нашла время! А ты не могла вспомнить о нем через десять минут, когда мы закончим, и я засну.

Рита. Я не хотела, так получилось, Сашуля, так получилось. Как он там? Я так волнуюсь за него!

Орлов. Чего волноваться?! Письма приходят, посылки от тебя он получает регулярно.

Рита. Боже, десять лет! Ему дали десять лет! Как выдержать такое, Сашенька?! Как?!

Орлов. Дура! Если бы его дело расследовал не я, ему бы дали минимум пятнадцать лет, или того хуже – вышак. А так – он через пять лет выйдет! И сможет стать честным советским человеком!

Рита. Да, я понимаю, понимаю, как ты рисковал. Спасибо тебе, Сашуня, ты такой добрый!

Орлов. Я рисковал, потому что полюбил тебя, глупенькая ты моя!

Рита начинает целовать мужа, но тут из кровати, стоящей рядом, подает голос трехлетний Феликс. Услышав плач ребенка, первым вскакивает, чтобы его успокоить, Орлов.

Ну вот!.. Ш-ш, ш-ш, тише, маленький, тише. Спи, засыпай…

Орлов механически начинает напевать мотив еврейской колыбельной, которую