Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Дмитрий замолчал и, наклонившись, неожиданно потрепал Тимошу по плечу.

— Ладно, сено. Заболтался я с тобой. Иди в строй. И помни: мундир не делает человека русским. И черкеска не делает горцем. Человека делают его поступки. И его память.

Капитан выпрямился в седле, стряхнул пепел с трубки и, тронув поводья, двинулся дальше, в белую круговерть метели. А Тимоша, отстав, снова занял свое место в строю. Его голова гудела от услышанного. Он не все понял, но что-то важное, что-то глубинное запало ему в душу. Тимоша понял, что капитан — не просто каратель. Не просто «Батька Апостол». Он — человек, разорванный надвое. Человек, который воюет с врагом и одновременно уважает его. Человек, который помнит каждое свое падение и каждую свою жертву. И это делало его в глазах Тимоши еще более великим. И еще более страшным.

Метель усиливалась. Снежные вихри закручивались вокруг колонны, и фигура капитана на кабардинке то исчезала в белой мгле, то появлялась вновь, словно призрак. И Тимоше вдруг показалось, что это не человек, а сама судьба едет впереди, указывая путь. Путь сквозь ад. Путь, с которого нельзя свернуть. Тимоша поправил ремень кремневого ружья, натерший до крови плечо, и, опустив голову, побрел дальше — след в след за идущим впереди Егором, чья спина, сгорбленная и жалкая, маячила в снежной пелене, как единственный ориентир в этом мире, лишенном смысла и пощады.

—

К вечеру метель утихла, оставив после себя глубокие, по пояс, сугробы и звенящую, как натянутая струна, тишину. Небо очистилось, и на нем, в прорехах между рваными тучами, зажглись первые, еще робкие звезды. Мороз крепчал, и снег под ногами уже не проваливался, а звонко хрустел.

Колонна егерей, окончательно выбившаяся из сил, достигла наконец места назначения — небольшой, защищенной от ветров котловины на берегу реки Терек, где уже раскинулся временный лагерь основных сил отряда. Здесь, под прикрытием скалистых утесов, дымили десятки костров, стояли ряды палаток и шалашей из елового лапника, а по краям лагеря темнели силуэты единорогов — артиллерийская батарея, присланная для усиления. Пахло дымом, навозом, вареной кониной и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом большого военного бивака, что вбирал в себя сотни человеческих жизней, со всеми их нуждами, болезнями и надеждами.

Когда рота капитана Волкова-Апостола втянулась в лагерь, их уже ждали. Костровые команды раздавали горячую похлебку, фельдшеры бегали с бинтами и склянками, а где-то на другом конце лагеря, у обозных телег, слышался женский смех — резкий, визгливый, совершенно неуместный среди этого царства грязи и смерти. Тимоша, получив свою порцию баланды, отошел в сторонку и уселся на пустой бочонок из-под пороха. Егор устроился рядом, прямо на снегу, и жадно хлебал горячее варево, обжигая искусанные десны. Ему было больно, он морщился и шипел, но продолжал есть — голод был сильнее боли.

— Слышь, Тимох, — пробормотал он с набитым ртом, — а что там за бабы? Вона, у обоза. Откуда они здесь?

— Маркитантки, — ответил вместо Тимоши подошедший Звонарев. Он уже успел где-то раздобыть дополнительную порцию водки и теперь пребывал в самом благодушном расположении духа. Его черные усы были лихо закручены, а в глазах плясали бесовские огоньки. — Они при армии состоят. Солдатам продают всякую всячину: табак, водку, чулки, мыло. Ну, и себя заодно, коли цена сойдется. Бабы тертые, прошли с войсками и Крым, и Персию. Такие, брат, самого черта за рога удержат и еще сдачу попросят.

Унтер заржал и, хлопнув Егора по плечу, добавил:

— Там, кстати, одна есть — Глафирой кличут. Огромная, как фрегат, и рыжая, как наш Батька. Говорят, она однажды пленного турка одной левой задушила, когда тот к ней в палатку без спросу полез. Так что ты, вологодский, к ней с оглядкой. Она таких беззубых, как ты, на завтрак ест!

Егор поперхнулся похлебкой и закашлялся, а сидевшие вокруг солдаты загоготали. Тимоша тоже усмехнулся, хотя на душе у него было по-прежнему муторно. Разговор с капитаном, случившийся днем, не шел у него из головы. Он все думал о том, что сказал ему Дмитрий — о куначестве, об уважении к врагу, о том, что они, русские, творят на этой земле. И от этих мыслей у него внутри все переворачивалось. Чтобы отвлечься, Тимоша встал и побрел к обозным телегам, туда, откуда доносился женский смех. Ему и самому было любопытно взглянуть на этих легендарных маркитанток, о которых он слышал еще на этапе, но которых ни разу не видел.

У телег и вправду кипела жизнь. Несколько женщин, одетых кто во что горазд — в солдатские полушубки поверх сарафанов, в мужские сапоги, в платки, повязанные по-бабьи, — торговали всякой мелочью, разложенной прямо на расстеленных рогожах. Здесь были и мотки суровых ниток, и жестяные кружки, и кисеты с махоркой, и куски серого мыла, и даже, к удивлению Тимоши, пара потрепанных книг в кожаных переплетах. Одна из женщин, дородная, краснощекая, с мощными, как у мужика, руками, звонко торговалась с пожилым артиллеристом, что пытался выменять у нее флягу водки на дырявый пистолет.

— Да ты что, старый хрен! — кричала она, уперев руки в необъятные бока. — Ты мне эту оглоблю всучить хочешь? Да из нее ж не стрельнуть — она у тебя в руках развалится! Неси серебро, тогда и разговор будет!

— Глафира, побойся Бога! — вторил ей артиллерист. — Да я ж за эту флягу под Рущуком жизнью рисковал!

— А я под Анапой, когда турки в обоз прорвались, троих янычар вилами заколола! — парировала Глафира. — И ничего, не хвастаюсь! Так что гони монету, или проваливай!

Тимоша невольно залюбовался этой сценой. В этой женщине, грубой, громогласной, вульгарной, было столько жизненной силы, столько несокрушимой, животной энергии, что на душе у него вдруг потеплело. Она была как ожившая сказка, как напоминание о том, что где-то там, за пределами этого ада, существует нормальная жизнь — с торгом, с шутками, с бабьими сплетнями. Тимоша подошел поближе и, робея, спросил, есть ли у нее табак. Глафира смерила его оценивающим взглядом — от русых волос, торчащих из-под фуражной шапки, до дырявых сапог — и вдруг улыбнулась, обнажив крепкие, желтоватые зубы.

— О, молоденький! — воскликнула она. — И хорошенький! Иди-ка сюда, красавчик. Табак есть, хороший, турецкий. Но тебе, так и быть, скидку сделаю. Потому что ты мне кого-то напоминаешь. То ли сына моего старшего, то ли мужа покойного… Царствие ему небесное, упокой, Господи его душу, хоть и был он пьяница