Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

вверх по склону, прямо на позиции егерей. Это была страшная, завораживающая картина: темные, гибкие фигуры, перебегающие от камня к камню, развевающиеся полы черкесок и шерсти на папахах, блеск кинжалов и шашек в руках. Они двигались с такой скоростью и ловкостью, что, казалось, не бегут, а летят над землей, не касаясь ее ногами.

И в этот момент Тимоша, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, выстрелил. Ружье дернулось в плечо, в лицо ударило облако порохового дыма, и он на секунду ослеп и оглох. А когда зрение вернулось, он увидел, что один из бегущих горцев, тот, что был ближе всех, споткнулся, сделал по инерции еще несколько шагов и рухнул лицом в снег. Из его спины, чуть ниже лопатки, расплывалось темное пятно.

Тимоша замер, не в силах отвести взгляд от упавшего человека. Он убил. Впервые в жизни. Не в секрете, где он только прятался и молился, а в открытом бою, осознанно. Где-то внутри него что-то оборвалось. Это не было похоже на страх или ужас. Это было похоже на потерю. Словно он лишился какой-то части себя, и часть эта лежала теперь там, на снегу, в обличье убитого им врага.

Но времени на рефлексию не было. Бой продолжался, и горцы, несмотря на потери, упорно лезли вверх. Уже слышны были не только выстрелы, но и лязг стали — где-то на левом фланге дело дошло до рукопашной. Вопли ярости, хрипы умирающих, глухие удары прикладов — все смешалось в один сплошной, адский гул. И тут, перекрывая этот гул, раздался голос капитана:

— Третий взвод! В штыки! За мной!

Дмитрий, выхватив шашку, первым бросился навстречу прорвавшимся горцам. Его высокая фигура в развевающейся на ветру черкеске, с поднятой над головой сверкающей сталью, была похожа на фигуру античного бога войны — страшного, неумолимого, прекрасного в своей ярости. За ним, оглашая воздух матерной бранью и боевым кличем, рванулись егеря третьего взвода. И этот контрудар, яростный и стремительный, решил исход боя.

Горцы, не выдержав штыкового натиска, дрогнули и начали отступать. Они уходили так же быстро, как и появились, унося с собой раненых и убитых. Через несколько минут все было кончено. Перестрелка стихла, и над плато снова повисла тишина, теперь уже жуткая, наполненная стонами раненых и свистом ветра.

Тимоша стоял над телом убитого им горца и не мог отойти. Это был совсем молодой парень, почти мальчик, лет семнадцати, не больше. У него было смуглое, скуластое лицо с пробивающейся редкой бородкой и черные, широко раскрытые глаза, в которых застыло удивление. Он не ждал этой пули. Он думал, что сегодня убьет, а не умрет сам. И вот теперь он лежал на холодной земле, и снег уже припорошил его лицо, его открытые глаза, его простреленную грудь.

— Чего встал? — раздался рядом хриплый голос. К Тимоше подошел капитан, все еще сжимавший в руке окровавленную шашку. Его лицо было перепачкано пороховой копотью, а в зеленых глазах горел все тот же холодный, яростный огонь. Но, взглянув на окаменевшее лицо Тимоши, на его трясущиеся губы, он смягчился, — Первый, значит? — спросил он уже тише, кивая на убитого горца.

Тимоша молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Понятно, — Дмитрий протер шашку о полы черкески и убрал ее в ножны, затем, достав из кармана трубку, неторопливо набил ее табаком. — Ты, Лебедев, сейчас меня слушай. Слушай внимательно. Это первый твой, но не последний. Здесь, на этой войне, ты еще многих убьешь. Или убьют тебя. Это закон. И каждый раз, когда ты будешь нажимать на спуск, ты будешь убивать не просто врага. Ты будешь убивать часть себя. Ту часть, которая была наивной, доброй, верящей в Божью справедливость. Это страшно. Но это правда. И единственный способ не сойти с ума от этой правды — помнить, ради чего ты это делаешь.

Дмитрий замолчал, раскуривая трубку, и выпустил облако дыма в морозный воздух.

— Ты делаешь это ради них, — он кивнул в сторону лагеря, где солдаты перевязывали раненых и считали потери. — Ради Егорки своего, у которого зубы гниют. Ради Звонарева с его дурацкими байками. Ради Михеича, который из камня суп сварит. Ради всех тех, кто стоит с тобой плечом к плечу. Ты убиваешь, чтобы они жили. И это — единственное оправдание, которое у нас есть. Другого нет.

Дмитрий хлопнул Тимошу по плечу и пошел прочь, оставляя за собой запах табачного дыма и поскрипывание снега под сапогами. А Тимоша остался стоять над телом убитого горца. Слова капитана не прогнали его боль, не уняли дрожь в руках. Но они дали ему нечто большее — смысл. Страшный, кровавый, но смысл. И, вцепившись в этот смысл, как утопающий хватается за соломинку, он медленно развернулся и побрел обратно в лагерь, к своим.

Там уже кипела работа. Убитых стаскивали в одно место, чтобы потом похоронить в общей яме. Раненых перевязывали, поили водкой, укладывали на повозки. Фельдфебель Степанов, мрачный и злой, пересчитывал потери. Оказалось, что рота потеряла еще семерых убитыми и около дюжины ранеными. Среди убитых был и один из старых ветеранов — тот самый артиллерист с замотанной шеей, что вчера сидел у костра и рассказывал про прошлое капитана. Пуля попала ему прямо в глаз, и он умер мгновенно, даже не вскрикнув.

Егор, увидев Тимошу, бросился к нему.

— Живой! — выдохнул он. — А я уж думал, ты там… как тот горец… Я видел, ты его срезал. Ловко ты его, Тимох. Прямо наповал.

Тимоша ничего не ответил. Он просто прошел к своему месту, опустился на корточки и начал скручивать цигарку. Пальцы его тряслись, и махорка просыпалась на снег, но он упорно продолжал свое дело. Когда цигарка была готова, он прикурил ее от уголька, затянулся и закашлялся. Дым обжег горло, но внутри стало чуть легче. Словно этот горький, едкий дым вытеснил из него ту часть, что умерла сегодня вместе с убитым горцем.

— Эй, сено! — окликнул его Звонарев, проходивший мимо с кипой окровавленных бинтов. — Ты это… не засиживайся. Скоро выступаем. Батька приказал сворачивать лагерь. До темноты нужно дойти до реки Терек. Там, говорят, будет большо-о-ой привал. Может, даже бабу какую встретим. Я тут слыхал, к провиантским телегам маркитантки тайком прибились. Ермолов их, конечно, вешать приказал, да разве за всем фронтом углядишь, когда у мужиков карманы от трофеев звенят? Правда, старые да страшные, как моя теща. Но для вашего брата, новобранцев, сойдет!

Он заржал и пошел дальше, а Тимоша, сидя на корточках и куря свою