Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

смерть наша была не сегодня. И не завтра. А вообще — когда-нибудь потом, в глубокой старости, в собственной постели, с внуками у изголовья. И пусть Господь, если он еще помнит о нас, простит нам все, что мы здесь творим. Потому что мы и сами себе этого никогда не простим.

— Аминь, — хором ответили солдаты, и в этом слове слились воедино и молитва, и тост, и приговор.

Ветер продолжал завывать над плато, но теперь этот вой казался уже не зловещим, а почти убаюкивающим. Костер потрескивал, рассыпая снопы искр в черное небо. Где-то в отдалении, на границе лагеря, перекликались часовые. И ночь, еще недавно казавшаяся вечностью, полной ужаса, вдруг стала просто ночью — холодной, темной, но преодолимой.

Глава 10. Горький дым

Утро следующего дня выдалось на удивление тихим. Ветер, всю ночь терзавший лагерь, утих, и над плато повисла густая, звенящая тишина, какая бывает в горах перед снегопадом. Небо затянуло ровной, свинцовой пеленой, и первые редкие снежинки, крупные и мохнатые, словно клочья овечьей шерсти, начали медленно опускаться на землю, укрывая белым саваном и каменистую почву, и убогие солдатские палатки, и составленные в козлы ружья.

Капитан Волков-Апостол стоял у входа в свою палатку и, задрав голову, смотрел в небо. Снежинки падали на его лицо, на рыжие усы, на воротник бурой черкески, и он не смахивал их. В этом молчаливом снегопаде было что-то от умиротворения, от забытого, почти детского покоя, какого он не испытывал уже много лет.

— Снег, — произнес он вполголоса, обращаясь неизвестно к кому. — Хоть землю прикроет. А то смотреть тошно на эту грязь.

Рядом с ним стоял штабс-капитан Гвоздев, закутанный в потертую шинель и с фуражкой на темных волосах. Его побеленное лицо было, как всегда, бесстрастно, но в глубине запавших глаз, смотрящих в упор из-под козырька, мелькнуло согласие.

— Снег — это хорошо, — ответил он своим глухим, безжизненным голосом. — Под снегом и мертвецам теплее лежать. И нам идти легче — следов не видно.

Дмитрий покосился на него и усмехнулся про себя. Вот уж кто никогда не терял своего мрачного прагматизма. Гвоздев был человеком, из которого война вынула все — семью, веру, способность улыбаться. Оставила только голый, отточенный до бритвенной остроты профессионализм. Он не пил, не играл в карты, не травил баек у костра. Гвоздев только воевал, и воевал блестяще. Солдаты уважали его, но не любили. Слишком уж от него веяло холодом — не тем, что снаружи, а тем, что внутри.

Тем временем лагерь оживал. Солдаты, ежась и матерясь вполголоса, выползали из палаток, разминали затекшие ноги, разбирали ружья. Снегопад, поначалу редкий, усиливался, и вскоре все вокруг покрылось тонким белым слоем, отчего лагерь стал казаться не таким убогим, а почти призрачно-красивым.

Тимоша проснулся с ощущением, что его тело налито свинцом. Каждый мускул болел, каждая кость ныла. Он с трудом сел на своей подстилке, огляделся. Егор еще спал, свернувшись калачиком и приоткрыв рот, из которого на рукав шинели натекла тонкая струйка розоватой слюны. Унтер Звонарев уже бодрствовал и, сидя на корточках у костра, сосредоточенно кипятил в жестяной кружке воду, подсыпая в нее какие-то сушеные травы.

— Проснулся, сено? — усмехнулся он, заметив, что Тимоша зашевелился. — Ну, иди, хлебни взвару. Михеич расщедрился — какие-то корешки выдал. Говорит, от живота помогает и от тоски сердечной. Хотя от тоски, по мне, лучше водка. Но водку Батька велел беречь до следующего боя.

Тимоша принял из его рук горячую кружку и сделал осторожный глоток. Взвар был горьковатым, пах чем-то лекарственным, но тепло от него разлилось по телу благодатной волной.

— А где капитан? — спросил он, оглядываясь.

— У палатки своей. С Гвоздевым о чем-то толкуют. Не лезь пока. — Звонарев понизил голос и заговорщицки подмигнул. — У них там свои, офицерские дела. Стратегия, так ее рас-так. Нам, сиволапым, лучше не соваться.

Тимоша кивнул и, прихлебывая горячий взвар, стал смотреть, как снег медленно засыпает лагерь. И в этой картине — белые хлопья на фоне серого неба, темные фигуры солдат, дым костров — было что-то почти мирное, почти нормальное. Словно и нет никакой войны, а есть просто поход, тяжелый, но обычный. По обыкновению, подобная идиллия длилась недолго.

Где-то вдалеке, со стороны леса, что темнел у подножия плато, раздался резкий, сухой треск выстрела. За ним — второй, третий. И тут же, словно эхо, им в ответ грянул неровный залп из лагеря. Это дозоры, выставленные по периметру, заметили движение в чеченском лесу и открыли огонь. Лагерь мгновенно пришел в движение. Солдаты, еще минуту назад лениво потягивавшиеся у костров, хватали ружья и бежали к своим местам согласно боевому расписанию. Звонарев, одним глотком допив свой взвар, уже орал на молодых, чтобы не мешкали и не путались под ногами. Егор, проснувшийся от выстрелов, испуганно таращил глаза и пытался натянуть сапог, который отчего-то не налезал на распухшую ногу.

— Тревога! — пронеслось по лагерю. — К бою!

Дмитрий, еще при первых звуках выстрелов отбросивший свою меланхолию, уже стоял в центре лагеря и отдавал короткие, резкие приказы. Его голос, хриплый и властный, перекрывал шум и суету.

— Первый взвод — к правому флангу! Второй — рассыпаться в цепь по левому склону! Третий — резерв, за мной! Артиллеристы, твою мать, где ваши пушки?! Чтобы через минуту были на позиции!

Он был в своей стихии. В стихии боя, где все просто и ясно: есть враг, есть свои, есть приказы, которые нужно выполнять. И не было места ни рефлексии, ни воспоминаниям о Петербурге, ни тоске по потерянному. Только холодный расчет и молниеносная реакция. Перестрелка нарастала. Теперь уже было ясно, что это не просто разведка боем — горцы предприняли серьезную атаку, пытаясь прорваться на плато. Их было много, не меньше сотни, и они наступали с той отчаянной, фанатичной яростью, которую не могли погасить даже ружейные залпы егерей.

Тимоша, занявший свое место в цепи, лежал за невысоким каменным бруствером и, щурясь от летящего в глаза снега, пытался прицелиться. Его руки тряслись, и он никак не мог поймать на мушку мелькающие между деревьями фигуры врагов. Рядом с ним, так же уткнувшись в бруствер, лежал Егор, и его лицо, и без того бледное, теперь было белее снега.

— Не ссы, вологодский! — рявкнул Звонарев, пробегая мимо с кремневым ружьем наперевес. — Целься ниже, на выдохе жми! Они сейчас ближе подойдут, тут уж не промажешь!

И точно: горцы, преодолев первую линию обстрела, с дикими, гортанными криками бросились