Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

через все это. Который тоже когда-то блевал и рыдал. Который тоже терял себя и находил заново. И который, несмотря ни на что, все еще стоял. Все еще вел их вперед. Все еще курил свою чертову трубку. Тимоша медленно поднялся на ноги, вытер рот рукавом шинели и встал рядом с капитаном.

— Простите, ваше благородие, — прошептал он. — Слабость проявил.

— Ничего, сено, — так же тихо ответил Дмитрий, не вынимая трубки изо рта. — Иногда слабость — это не слабость. Иногда это единственное, что напоминает нам, что мы еще люди.

Капитан повернулся и пошел обратно к лагерю, и Тимоша, немного помедлив, побрел следом. Впереди был еще один день, полный тревог и кошмаров. Но сейчас, после этих слов, ему казалось, что он сможет его пережить.

Дорога шла в гору, вдоль русла реки Терек. Местность становилась все более дикой и враждебной. Вековые леса сменились голыми, обдуваемыми всеми ветрами скалами, с которых то и дело срывались мелкие камни, осыпая колонну градом острых осколков. Идти было невыносимо тяжело. Даже старые ветераны кряхтели и матерились, вытирая пот с лица.

Капитан ехал в голове колонны, но постоянно оборачивался, проверяя, не растянулся ли строй. Его взгляд то и дело останавливался на щуплой фигурке Тимоши, что упрямо брел в самой гуще солдат. Дмитрий видел его состояние. Видел эту бледность, эту дрожь в руках, сжимающих ружье. И его сердце, давно уже, казалось бы, задубевшее и покрывшееся коркой цинизма, сжималось от глухой, бессильной жалости.

«Мальчишка-то с характером, — думал он, раскуривая трубку прямо на ходу. — Из таких вот, что грызут щеки изнутри и трясутся, но идут вперед, и получаются самые стойкие солдаты. Если, конечно, не сломаются раньше времени».

Дмитрий вспомнил себя в первые месяцы службы. Вспомнил, как его, блестящего гвардейца, выворачивало наизнанку после первой же стычки. Вспомнил, как он рыдал ночами и молил Бога дать ему сил пережить этот ад. Тогда ему некому было подать флягу со спиртом. Не было рядом такого вот рыжего, обветренного капитана, что заслонил бы его от ужаса войны. Он проходил через все сам. И, может быть, именно поэтому он теперь так рьяно опекал своих рекрутов.

К полудню колонна остановилась на короткий привал у небольшого горного источника. Вода здесь была чистой, ледяной, и солдаты жадно припадали к ней, черпая горстями и флягами. Тимоша тоже напился, чувствуя, как ледяная влага немного проясняет затуманенное сознание. Потом он отошел в сторону, к большому валуну, и тяжело опустился на землю. К нему тотчас подсел Егор. Его лицо, и без того бледное, теперь приобрело какой-то землистый оттенок. Он то и дело сплевывал кровь и морщился от боли.

— Тимох, глянь, — прошепелявил он, раздвигая губы. — Еще один шатается. Скоро я, как Михеич, без зубов останусь. Чем я тогда баб в Вологде целовать буду, а?

Это была жалкая попытка пошутить, но Тимоша оценил ее. Он слабо улыбнулся, и от этой улыбки на его лице треснула корка засохшей крови.

— Бабы, Егор, и беззубых любят, — ответил он тихо. — Лишь бы живой вернулся.

— А ты как? — Егор пристально посмотрел на него. — Я про ту лощину. Как ты там… выдержал?

Тимоша опустил глаза и долго молчал, ковыряя носком сапога мерзлую землю.

— Я не выдержал, — наконец произнес он, и его голос дрогнул. — Я просто… умер там. Под корнями. А это, — он указал на себя, на свою грязную, окровавленную фигуру, — это уже не я. Это другой Тимоша. Который может выдержать.

Егор ничего не ответил. Он просто сидел рядом, и они вместе смотрели, как мимо проходят солдаты, волоча ноги по грязи, как ветер треплет полы их шинелей, как дымит вдалеке трубка капитана. Внезапно тишину привала разорвал резкий, пронзительный крик. Кричали где-то впереди, у головы колонны. Крик был полон такого ужаса и отчаяния, что все, кто сидел и лежал на земле, мгновенно вскочили на ноги, хватаясь за ружья.

— Что там еще?! — рявкнул Степанов, бросаясь вперед.

Тимоша и Егор, повинуясь какому-то безотчетному импульсу, побежали следом, хотя ноги их подкашивались от усталости. Они пробились сквозь толпу столпившихся солдат и замерли, увидев то, что вызвало этот крик.

У самого источника, где только что брали воду, на камнях лежало тело русского солдата. Он был мертв — это было ясно с первого взгляда. Но то, как он был убит, заставило содрогнуться даже видавших виды ветеранов. Его голова была отделена от туловища и насажена на острый кол, вбитый в русло ручья. Вода, стекавшая по лицу мертвеца, размывала засохшую кровь, и казалось, что он плачет кровавыми слезами. А его обезглавленное тело лежало чуть поодаль, в неестественной, сломанной позе, и на груди его, прямо на мундире, было вырезано ножом одно слово: «ШАЙТАН».

Это был один из дозорных, что были высланы вперед час назад. Горцы снова подобрались незаметно и устроили эту жуткую, театральную казнь специально для устрашения колонны. Тимоша смотрел на отрубленную голову, насаженную на кол, и не чувствовал ничего. Внутри была только пустота и холод. Его глаза были широко раскрыты и неподвижны, как у куклы. Он поймал себя на мысли, что ему даже не хочется блевать. Что-то внутри него сломалось окончательно. Тот механизм, что отвечал за ужас и отвращение, перегорел, не выдержав перегрузки.

Капитан Волков-Апостол, стоявший у ручья и смотревший на это новое зверство, обернулся и встретился взглядом с Тимошей. И в этом взгляде, устремленном на перепачканного, измотанного мальчишку с застывшим лицом, читалась даже не жалость — а какое-то мрачное, горькое признание. Он видел, что парень перешел черту. Черту, за которой страх перестает быть врагом и становится просто еще одной частью тела. Как рука или нога. Как кровь на мундире или грязь под ногтями.

— Похоронить, — коротко приказал капитан, отвернувшись. — И двигаемся дальше. Здесь нам оставаться нельзя. Это место проклято.

Колонна снова пришла в движение, оставив позади и окровавленный источник, и насаженную на кол голову, и еще одну безымянную могилу. И Тимоша, шагая в общем строю, чувствовал, как внутри него медленно, но верно зреет что-то новое. Не страх. Не ярость. А холодная, спокойная решимость, отдаленно похожая на ту, что он видел в глазах капитана. Решимость идти до конца, что бы ни случилось. Потому что другого пути у него уже не было.

Глава 8. Тени Петербурга

К вечеру колонна выбралась из ущелья на небольшое, продуваемое всеми ветрами плато. Здесь, на голом, каменистом пространстве, было решено разбить ночной лагерь. Место было неуютное, открытое,