Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

— Здесь, — коротко бросил он. — Залазь под корни, сено. Сиди тихо, как мертвый. Не кашляй, не чихай, не шевелись. Если услышишь шорох — не стреляй, пока я не скомандую. Понял?

Тимоша судорожно кивнул и полез в мокрую, холодную яму под корнями. Земля была промерзшей и жесткой, от нее несло сыростью и грибами. Он скорчился там, прижимая к себе ружье, и стал ждать.

Часы в «секрете» тянулись бесконечно, как сама вечность. Тимоша потерял счет времени. Он то проваливался в какое-то липкое, тревожное забытье, то выныривал обратно, вздрагивая от каждого шороха. Ему мерещились тени, крадущиеся между деревьями, слышались шаги и шепот на чужом, гортанном языке. Он до крови кусал губы и щеки изнутри, чтобы не закричать. Ногти на пальцах, которыми он вцепился в приклад ружья, были обломаны до мяса. Рядом, в такой же яме под соседним деревом, затаился Кривой. Герасим сидел чуть поодаль, у входа в лощину. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным ревом.

И вдруг Тимоша услышал это. Звук. Тихий, едва уловимый, похожий на шорох осыпающейся земли. Он доносился откуда-то сверху, со склона лощины. Тимоша замер, перестав дышать. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь лес. Шорох повторился. Теперь он был ближе. И к нему примешался еще один звук — едва слышное дыхание. Не звериное. Человеческое. Кто-то спускался по склону прямо к их укрытию. И этот кто-то был не один.

Тимоша, парализованный ужасом, скосил глаза в сторону. В просвете между корнями он увидел тень. Высокую, гибкую, скользящую между кустами с нечеловеческой, звериной грацией. За ней — еще одну. И еще. Тени двигались бесшумно, словно призраки, и в руках у них тускло блестели длинные, изогнутые кинжалы.

Горцы.

Они подкрались незаметно, обойдя дозор Герасима. И теперь они были в нескольких шагах от их укрытия. Тимоша понял, что сейчас умрет. Умрет так же, как те трое у Валерика. Ему перережут горло, и он захлебнется собственной кровью, даже не успев крикнуть. И мать никогда не узнает, где его могила. В этот момент темная фигура нависла прямо над его укрытием. Тимоша увидел смуглое, обветренное лицо, блеснувшие в темноте глаза и холодную сталь кинжала, занесенного для удара. Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Выстрел прогремел внезапно. Оглушительный, разорвавший тишину на тысячи осколков. Это Герасим, заметивший врага, выстрелил первым. Пуля ударила горца в грудь, и тот, выронив кинжал, рухнул прямо на корни, под которыми сидел Тимоша. Его тело, тяжелое и горячее, придавило парня к земле, и Тимоша почувствовал, как на лицо ему хлещет что-то теплое и липкое. Кровь.

Лощина взорвалась криками, выстрелами и лязгом стали. Герасим, отбросив ружье, выхватил тесак и схватился с двумя другими горцами. Кривой, выскочив из своего укрытия, палил из пистолета, матерясь во все горло. В лагере, за их спинами, уже били тревогу — слышался топот ног и крики командиров.

Тимоша, оглушенный, полураздавленный телом убитого врага, ничего не соображал. Он попытался выбраться, но тяжелое тело не пускало. Он барахтался в луже чужой крови, захлебываясь ею, и его тошнило. Перед глазами плясали огненные круги.

Бой длился, казалось, вечность, а на самом деле — не больше минуты. Нападавшие, поняв, что эффект внезапности утерян, отступили так же бесшумно, как и появились, растворившись в ночном лесу. Оставив после себя запах пороха.

Когда к лощине подбежали солдаты во главе со Степановым, они увидели страшную картину. Герасим лежал, привалившись спиной к дереву, и зажимал рукой глубокую рану на боку, из которой толчками выходила кровь. Кривой, целый и невредимый, стоял над ним, матерясь и пытаясь перевязать рану. А из-под корней поваленного бука, весь перемазанный чужой кровью с ног до головы, с безумными, расширенными от ужаса глазами, выползал Тимоша. Он не был ранен. Но он был страшен.

— Живой, сено? — рявкнул Степанов, хватая его за шиворот и ставя на ноги. — Целый? Ну, смотри-ка! В рубашке родился! А Герасима, кажись, зацепило…

Тимоша не отвечал. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Он смотрел на свою руку, всю в чужой крови, и не мог понять, где он и что с ним. Кровь была повсюду — на лице, на шинели, на руках. Она застывала на морозе, стягивая кожу.

В этот момент к месту схватки быстрым шагом подошел капитан Волков-Апостол. Он был в одной черкеске, без папахи, с шашкой в руке. Его рыжие густые волосы растрепались, а глаза горели холодным, яростным огнем. Он окинул взглядом поле боя: убитого горца, раненого Герасима, оцепеневшего Тимошу.

— Молодец, Лебедев, — коротко бросил он, и в его голосе прозвучало что-то, отдаленно похожее на одобрение. — Стоял до конца. Не побежал. Хвалю.

Тимоша поднял на него свои мутные голубые глаза. «Молодец». «Хвалю». Эти слова доносились до него словно сквозь толстый слой ваты. Он не чувствовал ни гордости, ни облегчения. Только пустоту и дикую, всепоглощающую усталость.

— Отведите его в лагерь, — приказал Дмитрий, обращаясь к Степанову. — Пусть отмоют. И дайте ему двойную чарку водки. Заслужил.

Степанов кивнул и, подхватив Тимошу под локоть, повел его прочь от этого страшного места. А капитан остался стоять, глядя им вслед. И в его взгляде снова промелькнуло то самое, болезненное, отеческое чувство. Он видел, как этот мальчишка только что прошел через еще один круг ада. И он знал, что это еще далеко не предел. Когда Тимошу привели в лагерь и усадили у костра, к нему подбежал Егор. Он был бледен и трясся не меньше самого Тимоши.

— Живой! — выдохнул он, чуть не плача. — Слава Богу, живой! Я уж думал, и тебя… как тех…

Тимоша ничего не ответил. Он сидел, уставившись в огонь, и все еще дрожал. Потом он медленно, механически достал из кармана кисет и начал сворачивать цигарку. Пальцы его тряслись, махорка просыпалась на колени, но он упрямо продолжал свое дело. И когда он наконец прикурил и затянулся горьким, обжигающим дымом, по его щеке скатилась одинокая слеза. Не слеза облегчения. Слеза прощания. С тем наивным, костромским голубоглазым мальчиком.

Тот мальчик умер в этой лощине. А на его место пришел другой. Солдат, перепачканный чужой кровью, прокуренный махоркой, с нервами, натянутыми до предела. Солдат, который теперь знал: смерть ходит рядом, дышит в затылок, и единственный способ не свихнуться — это затянуться поглубже и смотреть в огонь, пока не забудешься тяжелым, тревожным сном