Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Адъютант побледнел, открыл рот, чтобы возразить, но, наткнувшись на тяжелый, немигающий взгляд зеленых глаз, только пискнул: «Слушаюсь!» — и исчез так же стремительно, как появился. Степанов, стоявший рядом, крякнул в кулак, пряча усмешку. Он знал, что Дмитрий нарывается на неприятности, но молча одобрял. Рота была важнее. Рота была их общей семьей, а не этот напыщенный немец с его бумажками.

Первым делом Дмитрий направился в казарму, отведенную его егерям. Это было длинное, низкое помещение с земляным полом, устланным гнилой соломой, и стенами, покрытыми плесенью. Воздух внутри был спертым и тяжелым от запаха десятков немытых тел, сушащихся портянок и махорки. В углу, на грубо сколоченных нарах, уже лежали несколько солдат из других рот, больных тифом. Их лица, серые и изможденные, были покрыты лихорадочным румянцем, а потрескавшиеся губы что-то беззвучно шептали в бреду. Вши, эти вездесущие спутники войны, копошились в швах их мундиров, видимые невооруженным глазом.

Тимоша, вошедший следом за капитаном вместе с Егором, невольно прижал руку к своему крестику. Пережитый ужас отступил, сменившись новой, не менее гнетущей реальностью. Это была не героическая смерть в бою. Это была медленная, вонючая смерть от болезни, в куче грязной соломы, среди чужих, равнодушных людей. Дмитрий прошелся между нар, цепким взглядом окидывая больных. Его лицо, как всегда, было бесстрастно, но желваки на скулах заиграли.

— Почему тифозные лежат вместе со здоровыми? — голос его прозвучал негромко, но в нем зазвенел металл, заставивший вздрогнуть комендантского унтера, что мялся у дверей. — Ты, крыса тыловая! Живо перевести больных в отдельный угол, отгородить парусиной! Выдать им чистую воду и сменить солому! И если я завтра увижу здесь хоть одну вошь на здоровом солдате, я тебя самого раздену и вываляю в этой заразе! Пшел вон!

Унтера как ветром сдуло. Дмитрий повернулся к своим людям, что столпились у входа, и его взгляд на мгновение смягчился.

— Располагайтесь, ребята, — сказал он уже спокойнее. — Степанов, проследи, чтобы всем выдали по чарке водки и горячей похлебки. Заслужили. Лебедев, Гусев — после ужина ко мне в караулку. Будете помогать с чисткой оружия.

Тимоша вздрогнул, услышав свою фамилию. Это был и приказ, и знак доверия. Капитан выделил их, новобранцев, из общей массы. И это наполняло его гордостью, смешанной с тревогой.

Через час, приведя себя в относительный порядок, Дмитрий направился в штаб. Он так и не сменил свою грязную, пропахшую порохом и потом черкеску на мундир — из принципа. Пусть штабные видят, с кем имеют дело.

Штаб располагался в комендантском доме. Внутри было тепло и даже почти уютно. Потрескивали дрова в камине, отбрасывая пляшущие тени на обитые темным деревом стены. На столе, покрытом картой, стоял серебряный канделябр с горящими свечами, графин с красным вином и блюдо с жареной дичью. Воздух здесь пах воском, табаком и дорогим одеколоном, что после смрада казармы казалось Дмитрию почти оскорбительным.

За столом, развалившись в кресле, сидел полковник фон Клюге — грузный, краснощекий немец с пышными, седыми бакенбардами и маленькими, заплывшими глазками. Его мундир, расшитый золотым галуном, сидел на нем безупречно, как на параде. Рядом с ним стоял еще один офицер — молодой, холеный майор с надменным, бледным лицом и презрительно поджатыми губами. Это был князь Воронцов-Вельяминов, адъютант самого Ермолова, присланный из Тифлиса с инспекцией. Его аксельбанты сияли, а сапоги были начищены до зеркального блеска.

— А, капитан! — воскликнул фон Клюге, не вставая с кресла и поигрывая бокалом с вином. — Наконец-то! Вы заставили себя ждать. Надеюсь, ваши дела были действительно неотложными. Мы тут с князем обсуждаем план весенней кампании, и ваше мнение, как человека, знающего местность, было бы нелишним. Хотя, признаться, ваша манера являться в штаб в таком… затрапезном виде… меня несколько удивляет. Вы же все-таки русский офицер, а не дикий абрек!

Дмитрий молча прошел к столу и, не спрашивая разрешения, налил себе полстакана водки из стоявшего тут же графина. Он выпил залпом, крякнул и, вытерев усы тыльной стороной ладони, уставился на полковника своим тяжелым, немигающим взглядом.

— Мое мнение, ваше высокоблагородие? — медленно, с расстановкой произнес он, и каждое его слово падало, как камень в гулкую пустоту. — Мое мнение таково. Пока вы тут греете задницы у камина и рассуждаете о стратегии, моих людей режут, как скот, в лесу. Я потерял одного из своих мальчишек — четвертованного, распятого на шесте посреди дороги ради вашего, мать вашу, устрашения! У меня в роте люди блюют кровью от тифа и цинги, пухнут с голоду и до костей расчесывают вшей. А вы мне говорите о затрапезном виде?

Дмитрий уперся кулаками в карту, разложенную на столе, и наклонился вперед, так что его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица опешившего полковника. От капитана резко пахнуло потом, махоркой и застарелой кровью.

— Вы хотите знать мое мнение о плане весенней кампании? Извольте. Гоните к чертям собачьим ваши прожекты о фланговых обходах! Дайте мне нормальные сухари, а не гнилье! Дайте хину от лихорадки и чистую воду! Дайте три роты в охранение, чтобы я мог рубить эти проклятые просеки, не оглядываясь каждую секунду на засаду! И тогда, может быть, я доведу своих людей до Дарго и дальше. А без этого ваша кампания — самоубийство! И я не позволю вам убивать моих солдат ради галочки в вашем рапорте!

Князь Воронцов-Вельяминов, все это время молча наблюдавший за сценой с брезгливым любопытством, тонко усмехнулся. Его голос, когда он заговорил, был тих и вкрадчив, как шипение змеи.

— Сколь много страсти, капитан… — протянул он, растягивая слова. — Похвальная забота о нижних чинах. Но не кажется ли вам, что вы позволяете себе излишнюю… фамильярность? Солдаты не дети. Они — инструмент войны. И иногда инструмент должен ломаться во имя великой цели. Не вы ли сами, по слухам, три года назад лишились всего именно из-за… хм… излишней горячности и пренебрежения субординацией?

Дмитрий медленно выпрямился. Его лицо застыло, превратившись в непроницаемую маску. Удар был нанесен точно в цель. В самое больное место. Ему напомнили о дуэли, о позоре, о том, что он здесь — никто, ссыльный, которого в любой момент могут лишить и этого чина.

— Инструмент, ваше сиятельство? — тихо переспросил он, и его голос стал похож на вкрадчивый скрип клинка, вынимаемого из ножен. — Позвольте полюбопытствовать, а вы сами давно ли держали в руках этот самый «инструмент»? Не в дежурстве по штабу, а там, — он мотнул головой в сторону темного окна, за