Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

class="p1">— Снимите его, — голос капитана прозвучал глухо, безжизненно. — Аккуратно. Все, что найдете, соберите. Каждую кость. Заверните в бурку. Несите с собой. До Герзель-Аула дотащим, а там… — он запнулся, тяжело сглотнув, и его кадык дернулся, — там отдайте попу на отпевание. Если этот пьяница еще жив.

В этот момент Тимоша, не выдержав, снова начал давиться рвотой. Но желудок был пуст, и его лишь скрутило в сухом, мучительном спазме. Из глаз брызнули слезы, а из горла вырвался жалобный, скулящий звук. Это была уже не просто физиологическая реакция на ужас. Это был плач по себе, по Игнату, чье имя он даже не знал, по всем тем, кто вот так же закончит свой путь на этой проклятой земле. Егор Гусев, стоявший рядом и побелевший, как его собственные брови, только мелко и часто крестился, что-то беззвучно шепча побелевшими губами.

Из-за поворота, где застряла основная колонна, уже слышался недовольный, нарастающий ропот. Солдаты, еще не видя причины остановки, чуяли ее спинным мозгом. Нужно было что-то делать, чтобы этот ужас, выставленный напоказ, не подкосил дух всей роты.

И тогда вперед выступил унтер-офицер Звонарев. Это был маленький, сухой, как вобла, человечек с пышными, закрученными в стрелки черными усами, которые он бесконечно подкручивал грязными пальцами, и лицом записного балагура. В мирной жизни он был бы трактирным завсегдатаем и заводилой, а здесь стал правой рукой Степанова. Звонарев знал, как лечить страх. Он лечил его пошлым, грязным солдатским юмором. Унтер-офицер подошел к Тимоше, все еще скрюченному в спазме, и легонько пнул его в зад.

— Эй, сено костромское! — гаркнул он нарочито бодрым голосом, и его черные усы воинственно затопорщились. — Харчи переводить вздумал? А ну, гляди веселей! Что, кишки увидал и обделался? Дак это ж человечья требуха, не барская колбаса! Вона, у нашего кашевара Михеича в котле и похлеще бывает, когда он спьяну сапог туда уронит! А ты блюешь!

Кто-то из старых солдат, стоявших рядом, глухо, с облегчением хмыкнул. Этот черный, циничный юмор был их броней. Смеяться над смертью, выворачивать ее наизнанку шуткой — был единственный способ не сойти с ума. Звонарев, увидев, что лед тронулся, продолжил, уже обращаясь ко всем вокруг:

— Глядите, братцы! Этот абрек нашему Панкратову брюхо вспорол, думал, там порох! А у того в брюхе, окромя казенных сухарей да глотка самогона, сроду ничего и не было! Вот горец-то обмишурился! Зря ножик марал!

Раздался еще один смешок, уже смелее. Напряжение, висевшее в воздухе, немного спало. Солдаты, все это время стоявшие, затаив дыхание, зашевелились, начали вполголоса переговариваться. Звонарев, поймав одобрительный, хоть и мрачный взгляд капитана, принялся деловито распоряжаться, отряжая солдат снимать тело с шеста.

А Тимоша, утерев слезы и сопли грязным рукавом шинели, не мог понять, что он чувствует. Отвращение? Ужас? Нет. К этим чувствам добавилось что-то еще. Что-то похожее на мрачное, тоскливое изумление. Изумление тому, как эти люди могут шутить и смеяться, стоя среди внутренностей своего вчерашнего товарища. И он вдруг с пугающей ясностью понял: чтобы выжить здесь, ему тоже придется этому научиться. Придется вырвать из себя эту костромскую, материнскую жалость и научиться смеяться над кишками. Эта мысль ужаснула его больше, чем четвертованный труп на шесте.

Дмитрий, все так же не выпуская изо рта давно погасшую трубку, подошел к нему и встал рядом, глядя на то, как солдаты, матерясь и сплевывая, отдирают примерзшую плоть от шеста. Он ничего не сказал. Просто стоял рядом, высокий, молчаливый, в своей бурой черкеске, заляпанной грязью, и, казалось, заслонял собой Тимошу от всего ужаса этого мира. И от того, что он стоял рядом, Тимоше вдруг стало немного легче. Страх не ушел, но он стал… ручным. Словно дикий зверь, которого посадили на цепь.

— Пойдем, сено, — глухо произнес капитан, когда останки, наконец, унесли. — Нечего тут глазеть. Это только цветочки. Ягодки будут впереди.

И, развернувшись, он зашагал обратно к колонне. Тимоша, не помня себя, побрел за ним. Теперь он знал точно: он пойдет за этим человеком куда угодно. Даже в ад. Потому что другого выхода у него просто не было.

Глава 4. Штабная крыса

Марш от лесистых берегов Валерика занял долгих два дня. Все это время рота Дмитрия, пробиваясь от редута к редуту вдали от главных баз, шла на восток, меся сапогами и копытами раскисшую глину и обходя по глухим кручам Лесистого хребта разъезды горцев. Егеря двигались молча, ослепшие от усталости, механически переставляя распухшие ноги, и только хриплый матерный шепот унтеров удерживал эту изорванную цепь от окончательного распада.

К исходу вторых суток колонна, вымотанная до предела, достигла крепости Герзель-Аул. Она мрачной глыбой росла из надвигающейся ночной темени сразу за яростным, леденящим потоком Аксая. Его взбаламученная, черная вода с глухим, утробным гулом неслась по дну теснины, обдавая намокшие полы егерских шинелей ледяными брызгами и разбиваясь о склизкие валуны.

Цитадель являла собой мрачное, приземистое укрепление, вросшее в каменистую землю на стыке двух ущелий. Высокие, сложенные из дикого камня стены с бойницами, почерневшие от времени и пороховой копоти, казались не творением человеческих рук, а частью самого ландшафта — таким же суровым и безжалостным. Внутри, за стенами, теснились убогие саманные казармы, пороховой погреб, лазарет, откуда даже сейчас, сквозь завывание ветра, доносились стоны, и небольшой, но добротный дом коменданта, над которым лениво колыхалось на ветру полотнище русского военного флага.

Для измотанных егерей эта крепость была и спасением, и проклятием. Спасением — потому что за ее стенами можно было укрыться от вездесущих чеченских пуль и ледяного ветра. Проклятием — потому что здесь, в относительной безопасности, располагался штаб, а вместе с ним и тыловые офицеры, чье существование было вечным бельмом на глазу строевых командиров.

Как только рота, гремя ружьями и глухо матерясь, втянулась в ворота, к Дмитрию, спешившемуся и разминавшему затекшие ноги, подбежал молоденький, розовощекий адъютант в, на удивление чистом, почти парадном мундире. Его белые перчатки сияли в сгущающихся сумерках, как церковные свечи, и это сияние вызвало у Дмитрия прилив глухого раздражения.

— Господин капитан! — выпалил адъютант, вытягиваясь во фрунт. — Их высокоблагородие полковник фон Клюге ожидают вас в штабе немедленно! С полным отчетом о состоянии роты и потерях!

Дмитрий медленно, демонстративно не торопясь, стянул перчатку и понюхал воздух, пропахший дымом и конским потом.

— Передай их высокоблагородию, — произнес он, растягивая слова, и его волчьи клычки блеснули в свете зажженных на стенах факелов, — что капитан Волков-Апостол будет в штабе через час. Не раньше. Мне нужно сначала